Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

На Родине по зову предков

Опубликовано: 2018-04-15 @ 13:04

На Родине по зову предков

 

Может быть, ещё в 1947 году Ион Деген впервые услышал этот зов предков, когда ему вдруг напомнили, что он вовсе не гражданин великого и могучего Советского Союза, а безродный космополит. Конечно, прямо никто ему не указал на это, хотя у него даже не было псевдонима, скрывавшего его еврейскую фамилию. Казалось бы, он столько сделал для своей страны, а, тем не менее, ощущал себя неуютно только потому, что его родителями были евреи.

А, может быть, это произошло тогда, когда они с другом, узнав о решении Организации Объединённых Наций в ноябре 1947 года о создании еврейского государства, написали заявление в Центральный комитет коммунистической партии о своей готовности воевать за это государство против английского империализма. Но вскоре вместо защиты этого государства партия и правительство занялись борьбой с безродными космополитами, к которым относились, естественно, Ион с другом.

Он уже знал, сколько крови пролили евреи, защищая свою страну, Советский Союз, в борьбе с германским нацизмом. Как-то ночью Ион, закрыв глаза, построил свой первый взвод, мальчиков из двух девятых классов. С ним тридцать один человек. Двадцать восемь евреев и три украинца. Остались он и Саша Сойферман. А вот какой евреи причинили вред своей стране на идеологическом фронте, ему ещё только предстояло узнать.

На войне ему время от времени приходилось слышать, что он хороший парень, хоть и еврей. И ратные подвиги его постоянно стремились преуменьшить, а воинскими наградами его удостаивали лишь потому, что подвиги его были настолько дерзкими, что о них говорили в бригаде, и совсем замолчать их было невозможно. Однако достоинство этих наград всегда  оказывалось заниженным.

Так что же всё-таки, антисемитизм или зов предков повлиял на Иона? Или это зов предков передавался таким образом – через слова и действия антисемитов? Но так было не всегда. В 1944 году новый член экипажа его танка Захарья Загиддуллин представился как доблестный сын татарского народа. Он с гордостью говорил о том, что он мусульманин, и часто зачитывал цитаты из Корана. А что знал Ион о своём еврействе? Ни языка, ни истории, ни религии, ни древнейшей культуры своего народа, — ничего этого он не знал.

Но как он мог восполнить этот пробел? Поэтому и продолжал жить с закрытыми глазами. А ведь некоторые его друзья радовались, когда умер Сталин, значит, уже тогда многое знали и понимали. Ион на всю жизнь запомнил, как пришел с орденами и медалями на груди к своей институтской приятельнице. А её отец, критически посмотрев на Иона и указав на медаль «За победу над Германией» с профилем вождя,  сказал: «Спрячь. Не надо, чтобы на тебе видели убийцу», - и перевернул медаль на другую сторону. Иона это просто взбесило: как можно назвать убийцей великого Сталина? Сам он очень печалился, когда умер вождь.

Почему только евреи, думал Ион, позволяют себя унижать? Нет, сам он никогда не давал спуску антисемитам и всегда выходил победителем в стычках с ними, но это не доставляло ему радости. Ему хотелось быть равным среди равных, быть в своей среде, ни в ком не подозревая скрытого антисемита. Из него постепенно стал выветриваться пролетарский интернационализм. Теперь он с подозрением относился к неевреям, на каждом шагу ожидая от них неприязни.

Поначалу он испытывал стыд за то, что в нем произошла такая метаморфоза, стеснялся самого себя. После создания государства Израиля всё чаще Ион стал задумываться над тем, что еврей должен жить на родине предков, о которой он по-прежнему ничего не знал. И кто-то постоянно создавал условия, под влиянием которых постепенно менялось его мировоззрение.

Вот в ноябре 1956 года после операции резекции коленного сустава 16-ти летнему мальчику Ион пошел к главному врачу ругаться. Ведь такими инструментами работать было просто невозможно - их нужно было выбросить еще при Петре Первом. Главврач объяснила, что ничего сделать не может: нет денег и вообще… Тогда Ион сказал:

- Давайте закроем операционную.

- Идите, доктор Деген, работайте.

Ион разозлился:

- Скажите, а если бы мне вашего сына пришлось оперировать, вы бы хотели, чтобы я работал этими инструментами?

В ответ услышал:

- Беда с вами, евреями: здесь я с вами мучаюсь, на Синае египтяне страдают…

На Иона прямо столбняк напал - какие евреи, какой Синай, при чем здесь он? Возмущенно хлопнув дверью, он вышел.

Моросил дождь, дворник убирал листья возле крыльца… Они пообщались - в отличие от начальства, младший персонал любил Иона. Откуда-то он узнал, что этот дворник –баптист, и попросил у него Библию. Так вот «вдруг» и был совершен первый шаг на пути от «железобетонного» коммуниста к верующему еврею.

До тридцати одного года Ион был таким же атеистом, как и большинство советских граждан, то есть, одним из адептов религии Атеизм. Потому что атеизм – это религия, отвергающая без всяких доказательств существование Творца. Зато верующего атеисты обвиняют в слепой вере в недоказуемое. Ион стал верующим человеком, хотя и не соблюдал все 613 мицвот.

Он был уверен, что мог бы на основании данных современной науки достоверно показать присутствие Творца, без которого существование, по меньшей мере, органического мира невозможно. У него не было представления, Кто или Что такое Творец, но он знал, что это не дед с бородой, изображённый на миллионах христианских икон. Ему ближе всего было высказывание Эйнштейна о Творце, — это Тот, кто установил и поддерживает порядок во Вселенной.

Первая ночь в Израиле. Ион в анкетах указывал, что у него нет родственников заграницей. Но уже через несколько лет после войны его сводный брат, сын старого Дегена от первого брака, рассказал ему, что их сестра Бетя живёт в Израиле. Как брат мечтал о встрече с ней! Как он завидовал тому, что Ион её увидит!

И вот они обнялись и расцеловались! Старая женщина, ей исполнилось восемьдесят лет, но она всё ещё очаровывала красотой. И ещё потрясающим чувством юмора, звучащего артистически и на семи языках. Идиш, французский, немецкий и русский она вывезла, покинув Советский Союз. Прибавив румынский и английский, когда в 1940 году она репатриировалась из Бухареста в Палестину.

Приехали встретить Иона с семьёй его двоюродные сестры и братья, со своими  детьми и внуками, друзья-однокурсники, бывшие пациенты. Супружеская пара приехала в аэропорт прямо со своей свадьбы. Молодожёна Ион увидел впервые. А женщина, ставшая его женой, была коллегой и пациенткой Иона, к тому же, сестрой его друга, который тоже вместе с женой был в этой толпе. Иона разрывали на части.

Людей, находившихся там в это время, явно удивил этот внезапно возникший митинг. Они даже задавали вопросы, что за персона прилетела? Время перевалило за полночь. А неофициальный стихийный митинг не угасал. Более того, даже признаки его угасания не были заметны. Казалось, что многочасовое ожидание совсем не утомило встречавших. Таксист, грузинский еврей, чуть ли не силой извлёк  Иона с семьёй из толпы и потащил к автомобилю.

«Приехали» – оповестил таксист. Из второго автомобиля вышли молодожёны и друг Иона с женой. Поднялись на второй этаж в скромно обставленную трёхкомнатную квартиру, в которой им предстояло прожить почти полгода.

Ион проснулся на рассвете и подошёл к окну. И тут же выскочил на балкон. И замер. Дыхание перехватило от проясняющегося зрелища. Там, вдали на юго-востоке, на скопление домов, в отдельности не различимых на таком расстоянии, пролился неописуемый свет. Не свет. Свечение! Не свечение. Сияние! Ион стоял околдованный, ощущая, как этот свет, это сияние по мере светления постепенно стекает с холма и добирается до него. И окутывает его, как… Как что? Нет, он не мог сформулировать своих ощущений. Но до чего же хорошо стало ему!

Он позвал жену. Может быть, она объяснит ему, почему в этой, казалось бы, серой, одноцветной неопределённости такая невероятная красота. В отличие от Иона, его жена профессионал, специалист, архитектор. Она отлично рисует. Жена, точно так же, как он, очарованная увиденным, объяснила, что рассвет в горах, действительно, зрелище очень красивое.

И без этого объяснения Ион знал, как выглядят рассветы в горах. Но это сияние никакого отношения к рассвету в горах не имело. Он видел изумительные рассветы в горах Кавказа и на Карпатах. А позднее он увидел рассветы в швейцарских и австрийских Альпах. И на Кордильерах от самой Аризоны до Айдахо. И дальше на север в Канаде, в Британской Колумбии. Он видел рассветы на Гималаях, когда солнце осторожно освещает вершину Джомолунгмы, а затем – вершины соседних восьмитысячников.

Да, всё это восторгает, всё это будит потоки, водопады положительных эмоций. Да, очень красива Земля! Краски, освещение, которое вправе назвать иллюминацией. Волшебные немыслимые формы. Да, всё это грандиозно. Но нигде, никогда больше он не видел такого сияния, впервые увиденного в то ноябрьское утро. Нигде больше не видел того сияния, которое обняло северо-западную окраину Иерусалима и оттуда излилось на него.

Чему подобно это сияние? Он не знал. Северного сияния не видел даже тогда, когда они были в Анкоридже. Не повезло. Аляска не пожелала подарить им эту специфическую красоту. Зато однажды повезло увидеть совершено потрясающее зрелище. Во время подлёта к Бангкоку, в котором их встретил тропический ливень, они увидели яркую радугу в форме огромного идеально правильного кольца, в центр которого влетел самолёт.  Незабываемо! Но всё же никакого отношения вся эта красота не имела к сиянию над Иерусалимом.

Через несколько дней из Лондона приехала большая группа английских художников, евреев и неевреев. Все они в один голос заявили, что этюды Иерусалима не получаются. Художники никак не могут уловить какой-то необыкновенный необъяснимый свет. А без этого света иерусалимские этюды примитивнее неталантливых фотографий. Ну, слава Б-гу, не он один заметил этот свет.

В ту же пору, вскоре после приезда в Израиль он, врач, впервые услышал о двух психических заболеваниях, о которых не имел представления! Ни в учебниках, ни на лекциях в институте не было сказано об этом ни слова. Посттравматический синдром и Иерусалимский синдром.

Первое заболевание, неописуемый страх после боя, страдание, препятствующее дальнейшему участию в бою. Он, конечно, знал, что такое страх. Для этого ему не нужен был ни учебник, ни лекции. Но, возможно, такой страх он несправедливо считал обычной трусостью. Ну, как это признать заболеванием? Значит, он тоже болел этим самым синдромом после ранения, или, когда выскакивал из подбитого танка? Здорово бы он выглядел, если бы посчитал свою трусость болезнью.

Что касается второго синдрома, Иерусалимского, он понял, что это какое-то психическое заболевание истерической природы, чаще всего диагностируемое у паломников. Вот однажды христианин из Австралии пытался поджечь мечеть Аль-Акса, сославшись на то, что это повеление Всевышнего. Прочитал ещё несколько прекрасно документированных описаний пациентов, страдавших Иерусалимским синдромом.

На свою голову он рассказал об этом заболевании жене. Ему даже показалось, что она могла заподозрить его приставания с требованием объяснить непонятное свечение симптомами начинающегося у него странного заболевания. Оказалось, опасения его были напрасными и необоснованными. Они даже несколько обидели жену. Хорошо, что у неё отличное чувство юмора. Однако это прекрасное сияние не повлияло на обычный ход времени, не остановило часов. Нужно было начинать жизнь нового израильтянина.

Вскоре в ульпане началось обучение ивриту. Семью Иона определили в начальную группу. Но на следующий день его сына перевели в продвинутую. А вскоре, в высшую, где учились приехавшие в Израиль уже с некоторым знанием иврита. Сын через две недели обратился по поводу поступления в докторантуру к профессору физики в институте Вейцмана, который занимался проблемами, знакомыми Юрию по дипломной работе в университете. Беседовали они по-английски.

– Хорошо, – ответил профессор.

- Ты в ульпане? Хорошо. Учи иврит. Позвони мне, когда уже будешь в состоянии как-то общаться на иврите.

Спустя три месяца Юра позвонил профессору. Ион в тот момент тоже оказался в канцелярии, откуда звонил Юра. На сей раз они говорили на иврите. Юрий напомнил о себе.

– Хорошо, передай ему, что я помню. Я же сказал, когда он начнёт общаться на иврите, пусть позвонит

– Простите, профессор. Мне не надо передавать. Это именно я обращался к вам.

– Ну, юноша, тебе не стыдно меня разыгрывать?

– Я не разыгрываю. Когда можно к вам приехать?

К сожалению, иврит жены Иона и его собственный не был таким продвинутым и совершенным. Учительницей в их группе была молодая милая Мири. Добрая, доброжелательная и добросовестная. В течение пяти часов ни слова не на иврите. В группе Ион был самым старым. Ему шёл пятьдесят третий год.

Мири, отмечая его успехи, поощрительно заметила: «Смотри, в таком возрасте, ты перегоняешь этих юных двойняшек из Ленинграда!» Иона это ввергло в двойное смущение. Домашние задания Ион не делал. Приезжали гости. Вероятно, представляя себе их бюджет, привозили и выпивку, и закуску. А чаще забирали к себе. Увозили показать достопримечательности Израиля. Но основное время занимали книги на русском языке, книги, о которых в Советском Союзе Ион и мечтать не смел.

А Мири и даже Шмуэль, директор ульпана, замечательный педагог, занимавшийся с сыном дополнительно, продолжали хвалить его иврит. Странно. Объяснить это было так же трудно, как объяснить непонятную красоту окраины Иерусалима.

После пяти месяцев изучения иврита в ульпане Иону предложили должность визитинг-профессор в Институте Вейцмана. Что это такое, он не имел представления. Ему объяснили, что научной работой в Институте он может заняться немедленно, как только получит грант. Но он не знал и что такое грант, а главное, где его получают? Дегену пришлось объяснить, что он врач, что ему нужны только два биохимика для завершения очень интересного исследования.

Да, они поняли, что это действительно революция, и место для него и для его биохимиков обеспечат. Но приборы, реактивы и всё прочее… Короче, ему следует найти грант. Ион не нашёл и не искал этот грант, потому что даже китайские иероглифы, которые он хотя бы видел, были ему понятнее, чем организация научной работы в стране, где магниты, и магнетометр, и реактивы, и приборы, и всё прочее не воруют, а покупают.

Дегену предстояло убедить всех, кого надо было убедить в том, что его врачебный диплом не куплен, а получен на законных основаниях. Более того, эти законные основания позволяют ему получить ещё и диплом израильского специалиста. Но прежде нужно было получить диплом израильского врача, проработав три месяца в больнице.

Симпатичная чиновница, явно смущаясь, осведомилась, согласен ли Ион поработать в больнице не рядом с центром абсорбции, в котором они жили, а в другом городе. Ион немедленно согласился.

- Ну, в таком случае, слава Богу! Поезжайте в Кфар-Саву к профессору Комфорти.

- Комфорти израильтянин? – Удивился Ион. Толстый том «Оперативной ортопедии» профессора Комфорти в Киеве был его настольной книгой.

По солнцепеку Ион ходил по пять километров от своего дома до больницы. Ездить автобусом его капиталов не хватало. Да и своего дома у него, конечно же, не было. И даже своего угла тоже не было. Друзья на три месяца, пока он должен был работать в этой больнице, сняли для него комнату у семьи, которая на время уехала заграницу. В квартире была открыта только одна комната, ванная и туалет. А что ещё нужно ему одному? Только переночевать. Жена с сыном были ещё в центре абсорбции под Иерусалимом. Квартира эта располагалась на последнем этаже четырёхэтажного дома. Лифта в доме не было.

Первая встреча с профессором Комфорти оказалась более чем сердечной.

- Деген, у меня не было представления о том, что вы еврей! Я очень внимательно следил за вашими публикациями. Знаете, мы пересеклись с вами в методике лечения болезни Пертеса.

Три месяца работы в отделении профессора Комфорти оказались для Иона компенсацией за все беды и унижения в течение двадцати шести лет его врачебной деятельности.

Пир, устроенный в его честь врачами отделения после завершения трёх месяцев работы, в памяти Иона остался одним из самых ярких праздников. В официальном документе, выданном ему Комфорти, кроме уверения в том, что Деген может возглавить ортопедическое отделение в любой больнице Израиля, была фраза «Деген не раз выступал против мнения отделения и доказывал свою правоту».

Поздравить Иона пришли его друзья-однокурсники, работавшие уже врачами в Израиле. Они не поверили, что в официальном документе может быть такая фраза. Зная твой характер, – говорили они, – мы ведь предупредили тебя, чтобы ты не открывал рта даже в случае, если заведующий отделением чёрное назовёт белым. Заведующему отделением в Израиле не возражают, если не желают быть вышибленными. А уж написать такую фразу! В Израиле подобного не напишут даже родному брату, уверяли они. Пришлось показать. Этот документ Ион хранил, как память о выдающемся враче и дорогом человеке – профессоре Комфорти.

Но был на банкете ещё один заслуживающий особого внимания момент.

Комфорти вдруг обратился к врачам и спросил:

- Рассказать ему?

- Можно, ответили они, он поймёт.

- Почему ты должен был приехать ко мне в Кфар-Саву из пригорода Иерусалима и три месяца жить вдали от жены, от дома? Почему, не имея ни гроша, следовательно, лишённый возможности пользоваться автобусом, ты должен был пешком ежедневно вышагивать по пять километров в оба конца, так как больница к тому же не предоставила тебе жилища? А ведь причина хоть и подлая, недостойная настоящего врача, но, к сожалению, простая. Чиновница по трудоустройству обратилась к нашему коллеге, заведующему ортопедическим отделением больницы… (Комфорти назвал больницу и фамилию профессора), и сказала, что новый репатриант должен пройти банальную процедуру для получения диплома специалиста. «Пусть приходит» – ответил профессор. «Запиши фамилию врача – сказала чиновница. Деген». «Деген? Из Киева? Он в Израиле? У меня нет места».

Специалист — это не просто определение профессии. Это звание, положение на врачебной лестнице, как, например, в Советском Союзе ортопед высшей категории, кандидат или доктор медицинских наук. Получил Деген и диплом специалиста, мумхе. Он получил в Израиле признание как «внук по ортопедической линии» выдающегося ортопеда, венского врача Лоренца, который был фактически отцом европейской, следовательно, мировой ортопедии. А у Лоренца среди учеников лучшей была Анна Фрумина, ставшая выдающимся профессором-ортопедом. А у профессора Фруминой среди многих учеников любимым учеником был Ион Деген.

***

Однажды, когда Ион сидел в пустой ординаторской и зубрил медицинские термины на иврите, из пропускника сообщили, что его разыскивает какой-то американец. Ион спустился. Интеллигентного вида мужчина представился, вручив шикарную визитную карточку, в которой Ион успел прочитать только название известнейшей фирмы-гиганта. Русский язык его был каким-то античным, слишком правильным.

-Дорогой доктор Деген, я был бы вам премного обязан, если бы вы соблаговолили принять моё приглашение пообедать со мной. За обедом мы могли бы обсудить все вопросы, с которыми я прилетел лично к вам из Филадельфии.

Они приехали в гостиницу Хилтон, в которой остановился мистер Даймондберг, так звали представителя американской фирмы.

- Дорогой доктор Деген, — сказал мистер Даймондберг, как только они сели за столик в ресторане.

- Я посмею нарушить ритуал и закажу соответствующее и для вас, так как сегодня ваш праздник.  Мы, американцы отмечаем День Победы восьмого мая. Советский Союз празднует День Победы девятого мая. Сегодня ваш праздник.

- Итак, дорогой доктор, я представляю одну из величайших компаний. Имя у неё европейское, но компания американская. Есть у неё предприятия в Европе, есть в Азии и даже в Южной Америке. Руководство компании послало меня за вами. Вы нужны нам, как консультант. Пожалуйста, не перебивайте. Прежде всего, выслушайте меня. Давайте по порядку. Иврита, в отличие от английского, вы не знаете.

- Я и английского не знаю. — Мистер Даймондберг улыбнулся:

- У компании есть сведения о том, что вы вполне приемлемо беседовали по-английски с послом Нидерландов в Москве. Пожалуйста, не перебивайте. В Израиле вы уже пять с половиной месяцев. Жилища у вас нет. Вы в Кфар-Саве, ваша супруга и сын в Мавассерет Ционе. А в Филадельфии вам уже приготовлен вполне приличный дом, который, безусловно, при вашем положении вы смените на более роскошный. Ваша заработная плата в Израиле может рассмешить любого американского врача. У нас в компании вы будете получать всего лишь четыре тысячи долларов в месяц. Как говорят у вас, на семечки. Это примерно за полчаса работы в неделю. Остальное — ваша практика ортопеда, которая обеспечивает ваш эньюэл инком триста-четыреста тысяч долларов. Я не ошибся. Это годичный доход ортопеда вашего уровня. Никаких проблем с практикой не будет, так как у вас уже есть лайсенс американского врача.

- Кстати, каким образом? В Америке я не был, никаких экзаменов нигде не сдавал.

- Дорогой доктор, наша компания вполне состоятельна. Она может позволить себе обеспечивать грантами многие университеты и исследовательские институты. А у вас, кажется, есть пословица: «Кто платит деньги, тот заказывает музыку».

- Выходит, в Америке, как в Советском Союзе, можно купить диплом._

- Дорогой доктор, и ещё у вас, кажется, говорят, что детей всюду делают одним и тем же способом. Но ваши научные работы известны. А главное, известна ваша практическая деятельность. Кстати, привет вам от ваших благодарных пациентов, — он назвал фамилию киевских приятелей Дегена.

- Они довольно близкие мои родственники. Так что никакого обмана не было. Были только незначительные бюрократические нарушения, которыми, по заявлению выдающихся американских ортопедов, можно было пренебречь. Так что не переживайте. Никто вас ни в чём не сможет упрекнуть.

Многие не поверят, но Деген, поблагодарив, отказался от столь заманчивого предложения. Он, еврей, уехал из Советского Союза, где материально был вполне обеспечен, потому что хотел жить в своей стране. В Советском Союзе его часто обвиняли в сионизме. Он весьма эмоционально возражал, утверждая, что не диссидент и не сионист. Несмотря на фронду, диссидентом он не был, а просто по дон-кихотски сражался за справедливость. А сионистом, конечно, был, но просто не знал, что желание жить в Израиле и есть самый обыкновенный сионизм.

***

Прошло несколько лет. В Иерусалиме под квартирой замечательного врача-терапевта, однокурсницы Иона, произошёл взрыв. С тяжёлой травмой она поступила именно в то ортопедическое отделение, в котором для него не оказалось места. Ион с женой, услышав о взрыве, немедленно поехали навестить его однокурсницу. Один из переломов оказался обработанным ниже критики. Причём, перелом, при котором отломки кости легко и просто сопоставляются даже начинающим ортопедом. Оказалось, что отломки сопоставлял вовсе не начинающий ортопед, а сам заведующий отделением. Так он продемонстрировал своё особое отношение к популярной в городе коллеге, к тому же ещё – к врачу, обладающей третьей академической степенью. Реакция Иона, которого трудно обвинить в особой деликатности, была соответствующей.

Он тут же предложил свои услуги. Второй профессор улыбнулся и сказал, что читал статью Иона о новом способе сопоставления отломков при таком переломе. Но сейчас он сам исправит. Исправил. Прощаясь с Ионом, прошептал: «Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему бос не нашёл для тебя места в нашем отделении?».

Да, второй профессор, безусловно, был профессором. А заведующий отделением не может быть не профессором. Так почему же отделением не заведует второй профессор, а профессор, приехавший из Америки? Впрочем, в ту пору Ион уже кое-что слышал о сомнительных назначениях.

Прошло ещё несколько лет. К Дегену на костылях пришла женщина пятидесяти восьми лет с просьбой дать ей врачебное заключение, фактически – юридический документ, необходимый для подачи требования профессору-ортопеду о компенсации по поводу произведенной им операции, ставшей причиной тяжёлой инвалидности. Разумеется, это не из его кармана. У профессора есть страховка, которая оплатит причинённый им вред.

Оказалось, что женщина работала старшей операционной сестрой в том же самом ортопедическом отделении, шеф которого отказался взять Дегена. И оперировал её тот же профессор, заведующий отделением. До этого момента ничего необычного. Но, когда Ион услышал, что пятидесятивосьмилетней женщине сделана операция Чиари, которая показана только ребенку, максимальный возраст которого восемь лет, а не пятьдесят восемь, Ион осторожно спросил:

- Но вы ведь опытная операционная сестра. Неужели вам не было известно, что вы несколько старше восьми лет?

- Знала. И спросила боса. Но он уверил меня в том, что небольшая модификация позволит получить положительный эффект и в моём возрасте.

У Дегена не было ни малейшего сомнения в том, что профессор, репатриировавшийся из Америки, окончивший американский университет и американскую врачебную школу, не мог не знать, что такое операция Чиари, какие для неё показания и противопоказания. Как же он мог совершить подобное?

Женщина, к тому же медицинский работник, нуждалась всего лишь в медицинском заключении, без которого она не могла на бюрократических путях получить причитающуюся ей компенсацию по инвалидности. В медицинском заключении не будет даже приближающегося к нулю нарушения истины. Правда. Одна только, правда. Ничего, кроме правды. К тому же, в этот момент Ион отчётливо представил себе, почему профессор не пожелал его в своём отделении. Несмотря на это, Деген

попросил прощения у обратившейся к нему пациентки и сказал, что медицинского заключения дать не может, — соблюдение коллегиальности. К тому же, в этом случае служба национального страхования может обойтись и без медицинского заключения.

Но были у Дегена случаи, когда он обязан был официально выступить протии коллеги.

Как-то к нему обратилась медицинская сестра той же больничной кассы, к которой относился и Деген, но увидел он её впервые, так как работала она в другом городе.

Несколько лет назад её сын, молодой танкист, спрыгнув с танка, ушиб коленный сустав. В течение нескольких дней он терпел боль, не придав этому серьёзного значения. Но боль не прекращалась, и он обратился к армейскому врачу. Врач, ничего не обнаружив, посчитал солдата симулянтом.

Через полгода после травмы боли попытались ликвидировать физиотерапией. Состояние молодого человека резко ухудшалось. Больного направили на консультацию опытного ортопеда. А примерно через полтора-два года после травмы диагностировали злокачественную синовиому, и ногу ампутировали на уровне средней трети бедра. Бывший танкист потребовал, чтобы его признали инвалидом Армии Обороны Израиля. Ему отказали на основании представленного Армией врачебных заключений двух профессоров-ортопедов.

Мать посчитала заключения Армии необъективными и подала в суд. По поводу беспристрастного объективного врачебного заключения она обратилась к Дегену. Он тщательнейшим образом изучил историю болезни и медицинские заключения профессоров.

Медицинское заключение, составленное Ионом, состояло из трёх пунктов. В первом он представился, обратив внимание на основное доказательство профессоров, что травма не является причиной синовиомы. Далее, не без лёгкого ехидства подчеркнув, что имел возможность наблюдать большее количество травм, чем наблюдали его уважаемые коллеги. Поэтому наблюдал синовиомы именно в результате травм. Кроме того, существует около тридцати видов синовиом. Какая именно из этих тридцати синовиом была у солдата? Уважаемые коллеги не знают. Не та ли, в этиологии которой именно травма?

Во втором пункте Ион подчеркнул, что не может обвинить врачей в том, что так поздно был поставлен диагноз. Ранняя диагностика синовиомы представляет большие трудности даже для опытного ортопеда. Но физиотерапия злокачественного новообразования причинили несомненный вред, что, безусловно, известно уважаемым коллегам. Они же, увидев причинённый больному вред, дали врачебное заключение против него?

И, наконец, моральный аспект. Злокачественное новообразование послужило причиной высокой ампутации ноги. Могут ли уважаемые коллеги предположить, сколько ещё, несмотря на ампутацию, остаётся жить пациенту? И после всего этого отказать молодому человеку в минимальной компенсации, в признании инвалидом Армии Обороны Израиля?

Седовласый интеллигентного вида судья три врачебных заключения выслушал бесстрастно. Ни один мускул не дрогнул на его окаменевшем лице. Потом неторопливо прочёл всё написанное. Потом посмотрел на сидящих рядом авторов врачебного заключения, представленного Армией, и промолвил:

- Ваши имена, уважаемые профессора, мне известны. Вы справедливо популярны в Израиле. Профессора Дегена я увидел впервые. И, признаюсь, не слышал о нём ничего. Что касается иврита, то у вас он значительно лучше, чем у профессора Дегена. Но что касается врачебных заключений, то у профессора Дегена оно более убедительное, да и вступительная часть о его опыте, производит сильное впечатление. Это специалист. Поэтому суд вынес решение, что (судья назвал фамилию больного) является инвалидом Армии Обороны Израиля.

Подобное врачебное заключение стоило минимум две тысячи долларов. Но, поскольку заключение было дано инвалиду АОИ и по просьбе коллеги, Деген от гонорара отказался. Мать бывшего солдата-танкиста примчалась к нему, пытаясь уплатить гонорар. Ион отчитал её, сказав, что это позор, когда врач берёт гонорар у своих коллег или у членов семьи коллег.

- Да, — ответила медсестра, – но ведь в Израиле это принято.

Много лет спустя почти такое же Ион услышал от замечательного человека, профессора Арье Эльдада:

- По-моему, к сожалению, мы с тобой единственные в Израиле профессора, которые не берут гонорара у своих пациентов.

Ну, что же, печально.

Дегену приходилось время от времени обращаться к врачу-окулисту для проверки внутриглазного давления, чтобы продлить права на вождение автомобиля. Врач потребовала у него плату. Ион напомнил ей о клятве Гиппократа, хотя сумма была ничтожной для его бюджета. Окулист возмутилась и ответила, что  Гиппократ жил две тысячи лет назад, а сейчас конец двадцатого века.

***

С осуждением, как и другие серьезные врачи, относился Ион и к медицинской рекламе в Израиле. Вообще, Израиль во многом оказался непохожим на тот идеальный Израиль, о котором мечтал Ион в Киеве. Тем не менее, он не готов был променять его на самое благополучное, на самое цивилизованное государство, понимая, что действительность нечасто совпадает с идеалом.

Но в чем он был абсолютно уверен, так это в отсутствии антисемитов в Израиле. В его «Молитве» есть даже такие слова: «За всё, Господь, благодарю,//…. За то, что я живу в стране//Единственной, где нет фашистов». И вот оказалось, что и среди евреев, всяких там бейлиных, и среди 250 тыс. русских много антисемитов.  Антисемиты в Израиле! В Израиле, куда он удрал от них, — они просто вызывали у него лютую ненависть.

А в то же время, когда слышал от украинских националистов, что Украина должна быть самостийной: москалей – к чертовой матери в Россию, а всех жидов без исключения – в Израиль, возражал:

– Но ведь евреи в Израиле не делают этого с арабами.

– Ну и говнюки, что не делают.

Размышляя о, так называемых, левых, Ион пытался представить себе, сколько среди них приехавших в Израиль бывших стукачей? Или сколько среди них людей, которых обстоятельства могли бы сделать стукачами? Обстоятельства, которые нельзя причислить к оправдываемым. Людей без «запрещающего реле», по выражению Иона.

Когда Дегены приехали в Израиль, лидером крайне левой партии был Яков Хазан. Умница. Благороднейшая светлая личность. Иона удивляло, как же такой умный человек не понимал, чему он служит? Ион тоже служил этому. Но когда? Это ведь было ещё в детстве. Гордился даже, считая себя чекистом, не зная даже элементарнейших вещей. Но Яков Хазан! Не ребёнок. Не юноша.

А Меир Вильнер, платный агент КГБ, «заработавший» в этой конторе 600000 (шестьсот тысяч) долларов. После развала Советского Союза по израильскому Телевидению был показан  документ, подтверждающий этот факт. Так почему же Меир Вильнер не в тюрьме, а продолжает получать пенсию, как бывший депутат Кнессета? Следователь службы безопасности объяснил, что ТВ-картинку нельзя приобщить к делу. Так запросите, достаньте этот документ. Нет, видно, они не заинтересованы в этом.

Дегена возмущало, почему Кнессетом не принят закон, требующий у всех этих, так называемых, левых правозащитных и прочих подобных организаций, существующих в Израиле, документа о том, кто их содержит, кто снабжает их грязными, преступными деньгами, выплачиваемыми для уничтожения Израиля? Почему израильтяне — члены этих организаций, среди которых, безусловно, есть люди, не желающие гибели Израиля, почему они ведут себя как самоубийцы?

На лице Дегена, наверняка, не было врачебного благодушия, когда он смотрел по телевизору демонстрацию в Тель-Авиве защитников несчастных арабов Газы от израильских агрессоров. Напротив, у него вызывали ненависть женские лица с несмываемой печатью сексуальной неудовлетворённости и ущербные физиономии молодых мужчин, пытающихся скрыть сою патологическую трусость под покровом ПОЦефизма.

Вместо деления на правых и левых, для Дегена существовали правые, то есть, рассуждающие правильно, и неправые, т. е. рассуждающие ошибочно. Среди них могли быть благородные личности, ошибающиеся в связи с недостатком информации, или с полученной ошибочной информацией. Среди них могли быть замечательные люди, неспособные стряхнуть с себя полученное воспитание или мнение окружающей среды. Но есть неправые, отлично осведомлённые в своей неправоте. Это категория от подонков до не имеющего названия отребья.

Они обвиняют правых в том, что те не представляют себе будущего. Что, мол, было бы, если войска оставались в Газе, хотя они отлично знают, что за все годы пребывания израильтян в Газе потери там были значительно меньше, чем после их вывода. Можно было проследить причинно-следственную связь между действием Шимона Переса с Бейлином и прочими пуделями, импортировавшими из Туниса околевающего там Арафата, и тысячами погибших израильтян. Надо ли перечислять всю последующую цепь преступлений их единомышленников?

Когда арабы  забрасывают  еврейские  автомобили  камнями  и  бутылками   с зажигательной смесью, в Иерусалиме  проходит митинг пацифистского  проарабского движения «Мир сейчас». Это скопище прекраснодушных гуманитариев, не умеющих думать. Они считают фашизмом желание угнетать полтора миллиона арабов, лишенных гражданских  прав. Фашизм –  это не дать возможности  палестинским  арабам свободно жить  на  своей  земле,  в  своем государстве. У полутора миллионов арабов, если они действительно считают себя угнетенными, есть неограниченная возможность воссоединения с более  чем  ста миллионами неугнетенных арабов в двадцати  двух странах  с колоссальной  территорией.  Кстати,  евреи Сирии и самого демократического друга левых,  Советского  Союза, были лишены возможности соединиться с евреями Израиля.     

Допустим невероятное, что они – правы. И что же они предлагают? – Отступить до границ 1967 года и предоставить палестинцам право создать свое государство. Еще одно арабское  государство. Почему же  с 1948 года по июнь 1967  года, когда Израиль стоял  на  тех  самых границах,  до  которых  теперь левые предлагают отступить, так называемые, палестинцы ничего не  создали? Единственным их требованием было и остаётся, чтобы евреи убрались с  их, как они считают, земли. И это останется их требованием, даже  если Израиль оставит себе на память только Тель–Авив. 

Дегена возмущало использование термина Западный берег. Он понимал англичан,  придумавших  этот  термин  и организовавших  несчастья  на  земле Израиля.  Он  понимал врагов  Израиля,  с удовольствием   пользующихся  этим  термином.   Но  когда  израильтяне, повторяют  «Западный берег» вслед за врагами евреев,  он переставал понимать, считая это либо аморальностью, либо вопиющим невежеством. Он спрашивал, что такое берег? Какова его ширина? Какое это понятие? Географическое? Геологическое? Может ли берег реки Иордан, ширина  которой  около двадцати  метров, простираться  на десятки километров?  Если пользоваться таким масштабом, то Китай – это восточный берег Средиземного моря.  Он понимал, что термин «Западный берег» придумали, чтобы скрыть древние, но не забытые евреями географические названия: Иудея и Самария.  Названия, которые говорят о том, кому принадлежит эта земля.     

Тогда, говорят, Израилю придется постоянно воевать, а люди хотят жить в мире сейчас. Но арабы отказываются жить в мире с евреями. К тому же, во все времена были деятели, лозунгом которых было «Сейчас!». Завтра их не интересовало. Людовик ХIV  провозгласил: «После меня хоть  потоп».  Иону горько  было видеть,  как евреи,  такими жертвами и муками  обретшие свой дом, свое единственное место на земле,  где они могут защитить себя,  выжить, кричат «Сейчас!»,  что  равносильно «После меня хоть потоп».

Неужели левые не понимают, что уподобляются аморальным  юнцам, требующим немедленно  незаслуженные ими  материальные  блага,  юнцам,  низведшим любовь до уровня  совокупления, девочкам–подросткам, разрушающим свой  организм    гормональными противозачаточными  средствами,  потому что они  торопятся сейчас.  Левые уподобляются стяжателям, старающимся побольше урвать сейчас, не думая  о будущем. Уподобляются тем, кто уничтожает окружающую среду, кто нарушает экологическое равновесие, не думая о завтрашнем дне, хочет всего именно сейчас. 

Где движение «Мир  сейчас»  достает деньги для  своей обширной пропагандистской работы, для изданий, листовок, стикеров,  для многих сотен  плакатов  на  митингах,  для  экскурсий  с одураченными  новыми  репатриантами. 

Он не сомневался в том, что  некоторые заинтересованные в их успешной деятельности иностранные организации, такие, скажем, как  КГБ и даже ЦРУ,  находят возможность  подбросить им немного деньжат? Что уж говорить о не очень бедных арабских правителях.

Левые считают еврейских поселенцев религиозными фанатиками, которые признают только Танах и грубую силу. Они обвиняют поселенцев в том, что те препятствуют установлению мира на Ближнем Востоке. Деген же видел, что в быту это неплохие ребята, а в бою – лучших танкистов не сыщешь. Большинство  из них  из ешивот – религиозных учебных заведений,  учащиеся которых сочетают занятия со службой в армии, причем, пять лет вместо трех обычных. 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.