Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

Прощание с родиной, за которую пролито столько крови

Опубликовано: 2018-04-15 @ 09:49

Прощание с родиной, за которую пролито столько крови

 

Нет, вовсе не благодаря оттепели Деген стал верить в возможность нового Исхода. Разумом он понимал, что это несбыточно. Но  ведь свершилось же чудо  Исхода  из  Египта.  Почему бы не свершиться еще одному чуду?

Все, сказанное в конце  книги Левит свыше 3500 лет тому назад  о карах, которые Всевышний обрушит на головы  евреев за их непрерывные нарушения союза, сбылось.  Но дальше  Господь  говорит, что Он вспомнит  свой  союз с Яковом, Ицхаком и Авраамом, и вернет уцелевших евреев на обещанную им землю. Начало сбываться  и  это обещание. Возникло  государство  Израиль. Уцелевшие евреи стали возвращаться в свое государство. Почему бы Всевышнему не вспомнить, что и он – один из этих уцелевших евреев?

Деген стал жить этой, казалось бы, неосуществимой мечтой, не реагируя на добродушное подтрунивание своих друзей по поводу благополучия его рассудка после травмы головы. Чудо обязано повториться. Почему бы еще не при его жизни?

Поэтому, когда в 1966 году он начал заниматься темой своей докторской диссертации, ему уже было предельно ясно, что его будущее в Израиле, где нет надобности в  четвертой научной  степени. А значит, исход диссертации, утвердит ли ее ВАК или завалит, не имел для него особого  значения.  Он рассматривал весь этот процесс как азартную игру, как соревнование на преодоление препятствий, с которыми приходится сталкиваться еврею в Советском Союзе. И эта игра ему нравилась.

После того, как сын Юрий, единственный еврей, был принят на физический факультет Киевского университета, после заслуженных поздравлений, он объявил родителям:

- Я вас очень люблю. Сейчас мне еще трудно представить себе жизнь без вас. Но в тот же день, когда я окончу университет, немедленно подам заявление на выезд в Израиль. А вы — как знаете.

Эта фраза явно омрачила праздничное настроение жены Иона Люси, но зато наполнила сердце самого Иона гордостью за сына.

Слово свое Юрий сдержал буквально. На следующий день после получения диплома он вместе с родителями отнес в ОВИР вызов из Израиля. Был сделан первый и самый важный шаг по пути в страну, где нет ни тайной, ни явной процентной нормы для евреев.

***

Мытарства сына Иона, Юрия начались ещё за шесть лет до окончания им школы. В 1965 году, когда Дегены переехали на новую  квартиру, Ион пошел устраивать сына  в школу.  Директор окинул его пренебрежительным  взглядом и сказал, что мест нет, и ему следует обратиться в соседнюю школу. Деген, зная, что это ложь, заставил директора выслушать  достаточно  настойчивое требование о правах его сына, живущего в районе обслуживания школы, примерно, метрах в трехстах  от нее. Если же у директора  есть какие-нибудь субъективные мотивы отказа, — предупредил Ион — их придется оставить за стенами служебного кабинета.

Однако речь Дегена не произвела никакого впечатления на директора школы. Во всяком случае, внешне, он  остался абсолютно спокойным и непробиваемым.

- Нет,  и еще раз нет. Можете жаловаться на меня в РАЙОНО.

Не спрашивая разрешения директора, Деген из его кабинета позвонил, но не в РАЙОНО, а секретарю Печерского райкома  партии. Спокойствие тут же слетело с  лица директора. На его физиономии было явно написано недоумение по  поводу  того, что какой-то еврей так разговаривает с самим секретарем райкома, с человеком, от  которого  всецело зависел директор. Его  явно  смутил  тон  телефонной беседы. Откуда  было ему знать,  что  секретарь  - пациентка Дегена.  Секретарь райкома в резкой форме приказала директору школы немедленно принять сына Дегена.

Но что это была за школа! В одном классе с его сыном училась дочь секретаря ЦК КП Украины, сын министра просвещения, дочь заведующего отделом ЦК, сын заместителя генерального прокурора, дети видных чинов КГБ и МВД. В классе на год старше учился внук председателя президиума Верховного Совета Украины. Уже в двенадцатилетнем возрасте это был законченный негодяй с садистскими наклонностями. По части антисемитизма он был прямым наследником своего деда. К моменту окончания школы внук стал просто социально опасной личностью. Лишь немного уступали ему отпрыск министра просвещения и наследник заместителя генерального прокурора. Кроме сына Дегена, в классе учились еще два еврея — внук персонального пенсионера, в прошлом видного чекиста, каким-то образом уцелевшего в сталинские времена, и дочь подполковника милиции.

И вот эту школу для «избранных» Юрий окончил с золотой медалью. В 1971 году! В Киеве! Золотая медаль не была самоцелью, не была она и прихотью тщеславных родителей. Она должна была обеспечить возможность поступления в университет. Юре еще не исполнилось двенадцати лет, когда Ион объяснил ему, что «в Советском Союзе у них могут забрать все — имущество, средства существования, свободу и даже саму жизнь. Но есть единственное, чего забрать у нас не могут — знания. Накапливай их, чтобы у тебя было то, чего нельзя забрать».

Юра завоёвывал призовые места на биологических и химических олимпиадах, но они оставляли его равнодушным. Зато физические и математические олимпиады он считал ступенями в будущее, так как уже в пятом классе решил стать физиком. Победы в семи физико-математических олимпиадах давали основание полагать, что выбор сделан им правильно.

Для поступления Юре нужно было лишь получить «отлично», сдав единственный экзамен — физику. Казалось маловероятным, что даже из самых антисемитских побуждений пойдут на явный скандал. Уровень подготовки Юры по физике ни у кого не вызывал сомнений. Для исключения любых неожиданностей в течение года он занимался у частного учителя физики, читающего в университете, и у одного из лучших учителей математики. Не только они, но и другие преподаватели и профессора университета, неофициально экзаменовавшие Юру, уверяли, что ему невозможно поставить оценку ниже отличной.

Для тревоги, казалось бы, не было оснований. Его экзаменовали около полутора часов. Два экзаменатора не скрывали своего раздражения по поводу того, что не могут загнать в угол мальчишку, которому только через три месяца исполнится семнадцать лет.

Экзаменаторы, тем не менее, поставили четверку, то есть, снизив оценку на один балл, лишали Юру заслуженного права быть зачисленным в университет без сдачи других экзаменов.

Юрий написал заявление о том, что не согласен с несправедливой оценкой экзаменаторов. Аппеляцию рассматривать отказались, и Юре пришлось сдавать математику. Письменную математику он сдал на отлично, а на устной не смог решить одну из предложенных задач, и ему поставили тройку. Но больше тройки его огорчило то, что он даже не представлял себе, как решаются подобные задачи.

Ион тут же обратился к своему пациенту, одному из лучших учителей математики в Киеве. Надо было видеть его реакцию! Человек очень деликатный он настолько вышел из себя, что впервые воспользовался ненормативной лексикой. Задача, которую не смог решить Юра, была из программы четвертого курса математического факультета, да ещё и одной из самых трудных. Пришлось Юре сдавать ещё и экзамен по украинской литературе.

21 августа 1971 года в списке поступивших на физический факультет Юра обнаружил себя — единственного еврея среди абитуриентов того года. На юридический, международный, исторический, филологический и биологический факультеты не приняли ни одного еврея.

До 1913 года в Киевском университете святого Владимира существовала процентная норма для евреев. Интересно, что хитроумные жиды умудрялись каким-то образом превышать пяти процентную границу, установленную для них самым реакционным царским правительством.

***

Ровно через три  месяца после подачи документов, девятнадцатого октября вся семья получила  разрешение  на выезд. Могли бы, наверное, получить  и раньше. Возможно, в какой-то мере сам Деген установил  этот срок. Часто во время телефонных  разговоров  (которые,  естественно,  прослушивались  в  КГБ) ему задавали вопрос, не волнуется ли он, не получив еще разрешения.

Ион неизменно отвечал, что приемлемый срок  - три месяца, что  только  по истечении  этого срока,  если,  не  дай  Бог, к этому  времени  он  не получит разрешение, придется начать принимать решительные меры.

В  пасмурный  октябрьский  день  всей  семьей  они  пришли на инструктаж отъезжающих.  Старший лейтенант  милиции,  знаменитая  в Киеве Тамара  Андреевна,  этакая двуспальная  женщина, величественно стояла перед евреями, получившими разрешение  на  выезд, и изрекала,  какие ещё подвиги они должны совершить,  чтобы получить визу.

Деген  почувствовал себя поверженным гладиатором на залитой кровью арене, над которым в орущем амфитеатре восседала белокурая матрона, милостиво поднявшая вверх большой палец руки. А могла повернуть и вниз. Как страшно рабство! Но еще cтрашнее, когда в рабство попадает еврей.

Перечисляя  их  обязанности,  Тамара  Андреевна  велела  уплатить  по восемьсот  рублей  с  человека, в том  числе  -  пятьсот рублей за отказ  от гражданства. Но почему? На каком основании? В  каком  заявлении он просил  лишить  его гражданства?  Да   еще  содрать  более  чем трехсполовинной месячную зарплату врача?

Это вопрос риторический. Он не задал его. Как не задавали никаких вопросов евреи, уезжавшие раньше,  когда  им приходилось непонятно  почему платить ещё и десятки тысяч  рублей за  дипломы, хотя известно, что после трех лет работы специалист  с лихвой возвращает  государству средства, затраченные на его учение. Мрачный  анекдот  ходил  в ту  пору в  Советском  Союзе:  «Какая  самая выгодная область животноводства? – Жидоводство».

Забавный случай произошел в районном военкомате, куда Деген пришел  сдавать военный билет. В третьей части без всяких проволочек приготовили справку, но почему-то не отнесли на подпись военкому, как  это делалось во всех подобных случаях, а предложили Иону самому зайти за подписью. С военкомом они  всегда  были в  самых  лучших отношениях. Он  и сейчас встретил Дегена весьма радушно, сразу же подписал  справку и, крепко  пожимая руку, сказал:

- Ну, всего хорошего. Надеюсь, скоро увидимся.

Двусмысленность этой фразы,  улыбка на  красивом цыганском лице, полковничьи  погоны  и планки орденов, а главное  -  место, где это было произнесено, поразили Иона.

***

Только сжигание архива заняло три дня. (Деген потом с болью вспоминал о своем архиве).  Отражение многолетнего труда врача и естествоиспытателя. Рукописи  его  друзей  поэтов. И  многое, многое другое. Он задавался вопросом: зачем все это сжег? — только  ли из-за  предупреждения официальных лиц  о том, что это  не  подлежит  вывозу?  Но  ведь его так же  предупреждали, что  не подлежат вывозу  ордена.  Но он уже  знал, что это ложь. Если  бы ему  было известно, что значительную  часть  архива  можно  переправить  бандеролями!

Вероятно, не все бы дошло, как не все  бандероли с книгами дошли. Но, авось, для  таможенников  и  цензоров  киевского   почтамта  бумаги  из  архива  не представляли  бы  такого соблазна,  как  ценные  книги.  Ох, и ворюги же эти таможенные цензоры!

В  конце октября выяснилось, что в Киеве нет досок для ящиков. Уже здесь, в  Израиле Ион  видел ящики  с багажом, прибывающим из других городов Советского  Союза.  Различной  величины, из нестандартных досок и даже из фанеры. В Киеве  багаж  принимали только в стандартных ящиках из двадцатимиллиметровых досок.

Нет ничего удивительного в том, что в стране обширнейших в мире лесов внезапно исчезли доски. Случалось и не такое. Глупо было бы усматривать в этом антисемитскую  направленность.  Но то, что, зная о невозможности отправить багаж,  сотрудники ОВИР’а, издевательски посмеиваясь, настаивали на отъезде в срок, указанный в визе, было несомненно еще одним проявлением юдофобства.

***

Неожиданным препятствием на пути собирания многочисленных документов для ОВИР’а  оказалась справка с места работы жены Иона. Неделю потеряли из-за этого никому не нужного клочка бумаги. Наконец, когда Люся вернулась домой со слезами на глазах, он пошел в ее институт и устроил там грандиозный скандал, такой, что даже  у кадровички на ее гнусной физиономии выступили красные пятна. Справка была получена.

Наконец,  19  июля; после  почти месячных мытарств  по сбору требуемых бумажек, документы были приняты районным отделом ОВИР’а. Оставалось ждать и надеяться.

Участились телефонные звонки с угрозами. Деген попросил сына не ездить на велосипеде, так как в одной из телефонных угроз упоминалась большая вероятность дорожных происшествий.

Ион вовсе не собирался воевать с советской властью. Ему хотелось лишь побыстрее получить разрешение и уехать. Даже раньше, считая своим долгом агитацию за отъезд  в Израиль, он делал это тихо, без лозунгов  и демонстраций. Общение с сотнями людей  давало  ему возможность  индивидуальной агитации.  Случалось  обжигаться.

Улыбающийся и поддакивающий еврей торопился сообщить в КГБ о предмете его  разговора с Дегеным.  Узнавая  об  этом, Ион злился на себя и на всех  евреев вообще, и на  каждого еврея в отдельности. Потом входил в положение стучавшего на него человека: может быть, он просто торопился донести раньше, чем, как он опасался,  Деген донесет на него.

Ион уговаривал себя быть более осторожным. Но  как? Отказаться  от рассказов  об Израиле, адресованных и евреям, и неевреям?  Хотя он и не в силах был сдержать  лавину лжи о стране, которую уже считал своей, но хотел стать хоть небольшим камнем на пути этой лавины. Ему, конечно, здорово доставалось за это и от жены, и от друзей.

Однажды  они втроем сидели  в  его комнате: Виктор  Некрасов,  Илья Гольденфельд и Ион. С детства Илья знал, что такое советская власть, ненавидел ее, но молчал, почти до самого своего выезда в Израиль не посвящая никого в свои планы. Деген и Виктор Некрасов претерпели  эволюцию от идейных коммунистов до людей, задыхающихся от этого  самого коммунизма. Некрасов мечтал о преображении любимой им страны, чтобы в ней могли существовать люди. Деген мечтал об Израиле.

Только что Некрасов  обрушился на него за то, что Ион агитировал их общего  знакомого  при первой же  возможности  уехать в Израиль.

Ну что тебе Израиль? Ну  что тебе Египет?  Что ты будешь делать там без меня?

Ты  прав.  Действительно, без тебя мне будет трудно. Но, видишь ли,  Вика,  мне противно состояние, когда даже своего любимого друга  я могу заподозрить  в  антисемитизме.  Я  вообще  не хочу думать о национальности.  В этом плане я  хочу  быть каплей, слившейся  с множеством подобных капель в однородную жидкость.

***

Галутская  психология еще прочно гнездится во многих  израильтянах, и они с опаской втягивают головы в плечи, ожидая реакции окружающего нас враждебного или, в  лучшем  случае,  безразличного  мира на даже справедливые  поступки  Израиля.  Как  будто этим  поступком  объясняется аморальная реакция аморального мира.

Слава тебе, Господи, что этим говнюком ты не пополнил легиона наших собственных, накладывающих в штаны. Но тогда, в четверг, 10  ноября 1977 года он  еще был в Киеве  с  израильской  визой, полученной  благодаря вызову  из Израиля. Тогда в кабинете он  единственный взялся помочь сотруднику ОВИРа:

- Вас же просят выйти. Зачем же вы мешаете работать?

Деген оставался внешне спокойным, общаясь с Тамарой  Андреевной. Но тут он остервенел:

- Ах ты ничтожество! Ах ты раболепное дерьмо!  Да  ведь это такие, как ты, усыпляли несчастных евреев, гонимых на смерть в печи, в душегубки, в Бабий Яр! Такие, как ты, мешали им сопротивляться, чтобы хоть одного фашиста уволочь с собой на тот свет! Евреи, как вам не стыдно терпеть издевательство над собой? Кто  разрешил  ей устанавливать нам несколько несчастных дней  от момента разрешения до отъезда? Неужели вы не видите, что нас загоняют  в своеобразное временное гетто?

Последние слова уже адресовались людям в приемной.

Деген  не  был ни диссидентом, ни активистом  алии.  Он вовсе не собирался публично обличать и призывать. Так уж получилось.

И тут появился старшина милиции:

 - Чего вы тут нарушаете? Дома можете кричать на свою жену!

Мало того, что он оказался на пути в такую минуту, так он ещё и упомянул его жену, состояние которой  в значительной мере  определило эту минуту.

Ах  ты  быдло! Тебе кто разрешил так разговаривать со мной? Что, надоело здесь, в  тепле даром жрать  хлеб? Снова в  колхоз захотелось? Так я сейчас  позвоню  (Ион  назвал фамилию министра внутренних дел) и завтра  же ты будешь чистить хлев!

Старшина  обомлел. Его примитивная  физиономия  стала  воплощением растерянности.  Все  его  воспитание заключалось  в том, что  кричать  может только более сильный. Значит?.. Но ведь это уезжающий жид? А кто их знает. Ведь среди них тоже есть люди из… И старшина, поджав хвост, вышел из приемной.

За всем происходящим с явным удовольствием наблюдал один из видных киевских  отказников, удобно примостившись на стуле  в углу возле двери.

Кто-то распахнул окно, чтобы приобщить бурлящую улицу к происходящему в ОВИР’е.

Тут из кабинета явно преждевременно вышла очередная пачка евреев, в том числе, и облаянный Дегеным  кандидат в граждане США. Их попросили оставить кабинет, так как из внутренней двери там появился начальник киевского ОВИР’а подполковник милиции  Сифоров. А еще через несколько минут к Дегену подошла анемичная секретарша и, заикаясь, пригласила войти в кабинет.

Тамара Андреевна сидела с разбухшими от слез глазами. По комнате нервно вышагивал невысокий мужчина в сером гражданском костюме.

 - Вы и есть знаменитый доктор Деген?

  Не зная, что он имел в виду, произнося «знаменитый», Ион ответил ему в тон:

 - Я и есть. А вы, вероятно, тот самый известный Сифоров?

 Он несколько растерялся от такого ответа, но тут же собрался.

 - Что это за митинг вы устроили? Может быть, вам нужна еще и трибуна?

 -  Спасибо. Если понадобится, то через десять минут она появится. И аудитория  будет соответствующей — иностранные журналисты, которым я смогу поведать  много  забавных вещей.  Например,  рассказать, как ваше начальство даже сейчас пользуется моими услугами, в то  время, когда  рядовые советские граждане уже около четырех  месяцев не могут ко мне попасть. Рассказать, как в  киевском  ОВИР’е  грубо нарушаются советские  законы,  в том числе, Указ Президиума Верховного Совета о том, что выездная виза действительна в течение года. Конечно, я понимаю, что не по своей инициативе  вы нарушаете советские законы. Но когда большому начальству придется ответить на злобные выпады продажной капиталистической печати, очень удобно будет свалить все на какого-то сукина сына Сифорова, который вообще неизвестно чем занимается в ОВИР’е. (Произнося это, Ион не упрекнул себя в эпигонстве, потому что хорошо работающим методом не следует пренебрегать. Кроме того, «неизвестно чем занимается» прозвучало двусмысленно и явно пришлось не по вкусу начальнику.)

 - Хорошо, приходите во вторник.

 - Об этом не может быть и речи. В воскресенье сын едет в Москву с визой бабушки.

- Тамара Андреевна, сделайте к субботе.

- Но суббота не приемный день.

- Сделайте! — с раздражением повторил серый подполковник.

 В  субботу Тамара Андреевна  встретила  Дегена в коридоре. Ее можно было мазать на хлеб или прикладывать к ране вместо пластыря.  Чтобы не затруднять его парой лишних шагов, она вынесла продленные визы в коридор. Пойди, рассчитай после этого,  когда  тебе дадут пятнадцать суток за хулиганство, а когда пожалуют, как персону.

Друзья Дегена, приехавшие в Израиль на два года позже, вообще считают, что их отъезд непрерывной цепью везений, своеобразным  продолжением  его военной биографии. Как знать. Бессмысленно что-либо прогнозировать в такой стране. Даже в самых тривиальных случаях можно столкнуться не просто с неожиданным, но даже с невозможным.

За два дня до отъезда пришел попрощаться с Дегеном министр, который предоставил свою служебную Волгу, здорово облегчившую сбор многочисленных справок.

Он подарил Дегену изящный брелок — компас в виде земного шара.

 - Вот вам на память от меня. Эта красная точка показывает север. Смотрите на нее там, в  Израиле, и  знайте, что  в этой точке у  вас  остался верный друг. И вообще, як кажуть у нас, у запорижськых казакив, хай тоби щастыть.

Он перешел на смесь украинского с русским.

- И взагали, щось не в порядке  с нашей системе, якшо такие, як ты, покидают нас.

***

В  купе  вошла  представительница Сохнута.

- Здесь одна семья?

Нет, -  ответил  Юрий, -  здесь  две семьи  и едем  мы  в  разных направлениях.

- Мы семьи не разделяем, — решительно заявила представительница.

 -  Так,  -  Юра продолжил свою  речь, — здесь две  отдельные семьи.  Вот она,  - он указал на бабушку, — одна семья, а вот мы — вторая. Мы едем в Израиль. Она едет в Америку.

- Понятно, — пробормотала дама,- вы едете в Америку, она едет в Израиль…

- Повторяю, — сказал Юра, — мы едем в Израиль, она едет в Америку.

 На  лице  остолбеневшей представительницы  Сохнута отразились недоверие и  недоумение.  Уже потом,  за чашкой кофе она оправдывалась:

- Понимаете, ваше сообщение просто ошеломило меня своей невероятностью. Обычно, молодые едут в Америку, а своих беспомощных престарелых родителей отправляют в Израиль. К этому  мы уже привыкли. А тут вдруг… Нет, я до сих пор не могу прийти в себя!

Так Деген  узнал о еще одной черте «благородных»  евреев,  - в знак благодарности к стране, извлекшей их на свободу, — они грабят ее бюджет, бюджет Израиля,  вынужденного для  своего существования тратить на оборону треть национального дохода.

***

 Перед отъездом из СССР главным врачом 13-й киевской больницы, в которой работал Деген, был только что демобилизованный армейский врач. Служака до мозга костей, просто-напросто этакий старшина роты, действовавший точно по уставу.

Летом 1976 года на имя Дегена пришло письмо-приглашение прочитать лекцию о лечебном действии магнитных полей на семинаре по теме: «Влияние магнитных полей на биологические объекты». Организаторами семинара были Томский медицинский институт, Томский политехнический институт и Томский университет.

Деген показал письмо главврачу и спросил его, сможет ли он поехать в командировку в Томск в ноябре месяце. «Нет денег» – глухо ответил главный врач. Деген даже остался доволен — нечего засвечиваться перед отъездом.

Шло время, и он забыл о приглашении. В один из мрачных дождливых ноябрьских дней Деген только вернулся с работы, как раздался телефонный звонок. Приятный женский голос:

– Здравствуйте, Ион Лазаревич. Сейчас с вами будет говорить министр здравоохранения, академик Петровский.

Щелчок. И уже мужской голос. Без обращения. Без приветствия.

– Вы, почему не в Томске?

Деген вспомнил, что сегодня день открытия школы-семинара.

– Главный врач не дал мне командировки.

– Немедленно вылетайте.

– Не могу лететь. Могу поехать поездом. – Примерно четыре дня езды из Киева до Томска. То есть, прибуду на следующий день после окончания школы-семинара.

– Это почему не можете?

– У меня осколок в мозгу, и я не переношу полётов. – В этой фразе правдой был только осколок в мозгу. На том конце провода минутное молчание. А затем:

– Не дурите. Вылетайте немедленно. – Щелчок. Разговор окончен.

На конгрессе ортопедов в Рио-де-Жанейро японский коллега рассказал Дегену, что за год до того телефонного разговора с министром-академиком он был приглашён на конгресс в Японию, в Киото. Все расходы – полёт, гостиница, взнос участника, содержание и местный транспорт – за счёт японцев. Даже небольшие карманные деньги – подарок императора Японии. Но Деген не имел об этом ни малейшего представления. Так вот именно академик Петровский подписал ответ, что, к сожалению, доктор Деген не может прилететь, так как у него в мозгу осколок, и он не переносит полётов.

Через несколько минут снова раздался телефонный звонок. Теперь звонил заместитель министра здравоохранения Украины, с которым Деген был в дружеских отношениях.

– Ион, иди к своему дурню и получи командировочные. Я заказал билет. До Москвы – сегодня вечером, а из Москвы до Томска завтра утром.

И Деген пошёл к «своему дурню», который сидел за своим столом красный, как варёный рак.

– Что ж вы мне не сказали?

– Сказал. И показал вам письмо из Томска.

– Идите в бухгалтерию и получите командировочные.

– Сколько?

– Как положено. Два шестьдесят в сутки.

– Нет, за такие деньги не поеду. – Впервые в жизни Ион  проявил стяжательство и потребовал десять рублей.

– Положено два шестьдесят в сутки. Ничего другого не положено.

– А положено доктору медицинских наук работать рядовым врачом в больнице под вашим руководством? Так что, либо платите, либо сами летите в Томск.

– Ладно, идите в бухгалтерию, – с мýкой выдавил из себя главврач.

На следующий день после лекции, Дегена пригласил к себе ректор Томского медицинского института, академик академии медицинских наук, профессор Иннокентий Васильевич Торопцев. Поглаживая лысину, он без вступления сказал, что вскоре в институте состоится конкурс на замещение должности заведующего кафедрой ортопедии, травматологии и военно-полевой хирургии, и он хотел бы видеть на этом месте Дегена.

Деген за предложение поблагодарил, но сказал, что вынужден от него отказаться.

Академик Торопцев недоумённо глянул на него.

– Ион Лазаревич, я знаю, что вы работаете рядовым врачом. И это при вашем уровне. О вашем характере мне тоже кое-что известно. И, как подтверждение, – ваша лекция с явно антисоветскими закидонами. Кстати, мне, как вы выразились, антисемиту, они весьма понравились. И при этом отказываетесь от предложения, которому обрадовались бы профессора, занимающие кафедры во многих институтах? Ничего не понимаю.

– Дорогой Иннокентий Васильевич! Нет слов, выразить вам мою благодарность. Но я уже одной ногой в Израиле, где, обещаю вам, никогда не забывать о вашем предложении.

Они встали почти одновременно. Академик Торопцев подошёл к нему, молча пожал его руку и, помедлив, обнял.

***

После всех мучений Дегены, наконец-то, получили разрешение на выезд в Израиль. Из Еревана попрощаться с ними приехала профессор Рипсиме Симонян и её сын, главный архитектор Армении Арцвин Григорян. Католикос всех армян Вазген передал с ними подарок — полулитровую бутылку без этикетки, завёрнутую в станиоль. И только верх горлышка венчала красно-сине-золотая шляпка фирмы «Арарат». За столом двенадцать человек: три супружеских пары, друг Иона без жены, Рипсиме, Арцвин, и Деген с женой и сыном. И пол-литра на всю компанию. Незадолго до этого три супружеских пары и Деген с женой выпили три литра марочных коньяков. А тут пол-литра на двенадцать человек.

— Что это? — Спросил Ион.

- Сначала выпьем. Потом я объясню, — сказал Арцвин.

Они выпили. Вы знаете, что пили боги на Олимпе? Никакой ни нектар. Они пили этот напиток. Экстракт, бутылка которого добавляется в бочку «Ахтамар», чтобы получить букет, за который так ценят этот коньяк. Примерно месяц, до самого отъезда они с удовольствием нюхали бутылку, сохранявшую божественный аромат.

***

Последний день пребывания Дегенов в Советском Союзе. Утром они приехали в Чоп, станцию на границе с Чехословакией. Вымочаленные предотъездными делами, издевательствами властей и чиновников, они с естественной для советских граждан опаской, хоть уже не были советскими гражданами, думали о том, как пройдёт этот день до того счастливого момента, когда они покинут пределы великого и могучего. По их предположениям, таможне не к чему будет придраться. Правда, беспокоила палочка Дегена из стальной нержавеющей трубы, залитой свинцом. Поэтому, увидев утром таможенника с большой звездой на погоне с двумя просветами, Деген обратился к нему с просьбой взять его палочку, на кухне ресторана выплавить свинец, проверить, снова залить свинец и вернуть ему палочку, когда они будут проходить таможню. Разумеется, вся эта работа будет им оплачена. Таможенник улыбнулся, снисходительно похлопал его по плечу и сказал: «Будьте здоровы, доктор». Деген не понял, что его больше удивило – доброжелательное отношение таможенника, или то, что он был ему известен, хотя их пути нигде никогда не пересекались.

Успокоившись по поводу палочки, Ион задумался о том, что будет с акварелями его жены. Дело в том, что киевская таможня их не пропустила, посчитав культурной ценностью, которая не может быть вывезена из Советского Союза. Правда, можно было их купить у государства, обратившись в министерство культуры. Люся предложила выбросить их, пообещав, что нарисует ему другие. И лучше этих. Но ему нужны были именно эти. Он их любил. Многие рисовались в его присутствии в ту пору, когда «безмолвно, безнадежно, то робостью, то ревностью томим», он смотрел на любимую девушку, мечтая о том, что она будет его женой. Он и сейчас их любил. Короче, он их не выбросил, а положил в чемодан.

И вот тут с акварелями произошло то, что Люся назвала цирком. Как только таможенник увидел акварели, он сказал, что Киев-то их не пропустил. Всё знал. Деген ответил, что ему предложили обратиться в министерство культуры. Но смешно ведь врачу обращаться в министерство культуры по поводу своих любительских мараний. Кроме того, ему было известно, что в Чопе таможенники более компетентны, чем в Киеве. Порцией лести ему хотелось умаслить таможенников. «А разве это не рисунки вашей жены, архитектора?» — спросил главный из них. «Конечно, нет. Это мои рисунки» — солгал Ион. «Вы рисуете?». «Естественно. Хотите, я сейчас с закрытыми глазами нарисую вам Ленина?»

Перед ним на столе радом с чемоданом появился листик бумаги. Таможенник дал ему шариковую ручку. У стола скопилась вся бригада таможенников, наблюдавшая за тем, как в течение нескольких секунд Ион, закрыв глаза, нацарапал силуэт бессмертного Ленина. На бригаду это произвело впечатление. Деген великодушно предложил им таким же манером создать портрет гениальнейшего Сталина. Таможенник попросил его оставить произведения ему на память. С царственной щедростью Ион согласился, увидев, как в чемодан возвращаются акварели.

Но этот «цирк» Ион вспомнил только попутно, потому что он предшествовал проверке его правительственных наград старшим лейтенантом — пограничником. Он аккуратно свинтил ордена с гимнастёрки, в которой был ранен Ион в последний раз, и внимательно сличил номера с теми, которые были напечатаны в орденской книжке. Затем так же аккуратно он привинтил всё на место и спросил:

- В каком звании вы были?

- Гвардии лейтенант.

- Лейтенант?! И у лейтенанта такие награды?! Аа-х да, вы же Деген.

***

Около двух часов ночи поезд пришёл на станцию небольшого словацкого города Кошице. Здесь Дегену должны были передать портфель с его картотекой, нелегально вывезенной за границу. Картотека была самым ценным его капиталом, не капиталом, а сокровищем. Компьютеров тогда у них ещё не было. Поэтому Ион всё реферировал на перфокартах. Не только статьи, но и книги. Поиск нужной карточки занимал у него секунды. Следовало только провести спицу через необходимое отверстие в перфокартах. Это значительно облегчало, а заодно и убыстряло создание научной работы. Тем более что, реферируя статью или книгу, он сразу же красными чернилами вписывал свои замечания или возникшие мысли. Нередко эти красные вписывания без всяких изменений становились частью статьи.

Поезд уже должен был отойти, когда из здания вокзала, пошатываясь, к поезду направились два человека. У одного из них в руках был портфель Дегена. Почему два, а не один? Что делать? Быстро подняться в вагон, пожертвовав картотекой, или подождать? Холод через пальто пробрался к его спине. А может быть, этот холод не имел ничего общего с морозной ночью? Тут тот, который был с портфелем, окликнул Дегена. Он быстро подошёл, отдал ему портфель, попросил прощения за опоздание, — понимаете, выпили слегка, — и пожелал счастья. На ступеньку Ион поднялся, когда поезд уже тронулся с места. То, что он пережил в течение десятиминутной остановки поезда в Кошице, можно было бы описать только в специальном сочинении под названием «Страх».

 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.