Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

Снова учеба

Опубликовано: 2018-04-14 @ 19:18

Снова учеба

 

Решение, пойти сдавать экзамены на аттестат зрелости, было авантюрой. Ведь прошло четыре года после окончания девятого класса. Четыре года войны – боёв, ранений, страданий. Правда, в эти годы вошли занятия в танковом училище. Но какое отношение имели к аттестату зрелости тактика, топография, вождение танков и их материальная часть, вооружение, стрельба? А ещё, это решение — сдавать на аттестат зрелости — было принято всего за три дня до первого экзамена.

Ион просмотрел и увидел, что первый экзамен – сочинение.  На вольную тему сочинение он напишет. А дальше не должно быть особых проблем, кроме органической химии. Он не знал вообще, что это такое? Поэтому решил оставшиеся дни до начала первого экзамена посвятить неизвестному ему предмету.

В военной форме с погонами, на костылях Ион приковылял в школу, и когда, казалось, почти полностью исчерпал свой физический ресурс, наткнулся на неожиданное препятствие. Преподавательница русской литературы не допустила его к экзамену, из-за отсутствия у него разрешения городского отдела народного образования.

Класс уже приготовился писать, когда он отправился в гороно. Это почти километр туда и километр обратно. Но даже это было несравнимо с шоком, который он, испытал, увидев на доске темы сочинений: «Образы русских женщин в произведениях русских классиков», «Лучи света в тёмном царстве в пьесах Островского», «Пафос социализма в произведениях Маяковского». А вольной темы, на которую он так надеялся, не было. Ион выбрал Маяковского. Во-первых, это курс десятого класса. Могут подумать, что у него есть представление о классе, в котором он не учился ни дня. Во-вторых, это сочинение можно заполнить обширными цитатами из Маяковского и короткими фразами между ними.

На фронте во время боёв на Северном Кавказе Ион где-то нашел том Маяковского, о котором до этого у него не было представления. Он ведь не учился в десятом классе. И весь этот том он выучил наизусть.

Написав так сочинение, он следующие три дня учил только органическую химию.

На устном экзамене по русской литературе преподавательница спросила:

- Так вы знаете наизусть всего Маяковского?

- Нет, только поэзию.

- А что ещё вы знаете?

- Всё, что положено по курсу средней школы.

- А что вы могли бы прочитать из «Евгения Онегина»?

Иону трудно было стоять. Сесть ему не предложили. Он уже начал раздражаться.

- Половину.

- Какую?

- Любую.

Представитель Гороно наслаждался происходящим.

- Всего «Евгения Онегина» знаете? И десятую главу? – Спросил он.

- Да.

- Когда Евгений Онегин поехал путешествовать по России?

Ион задумался. Где это там? Вспомнил!

- Июня третьего числа.

Представитель Гороно чуть не зааплодировал. А преподавательница спросила:

- А «Девушку и смерть» вы знаете?

- Знаю.

- Прочтите.

Начал читать. Машинально. Он уже еле держался на костылях. Читал, но думал совсем о другом: хоть бы она не задала вопроса по грамматике. Ион увидел, как она достала его сочинение и написала «Отлично». Когда он закончил, она спросила:

- А что сказал товарищ Сталин по поводу этого произведения?

Товарищ Сталин был в ту пору для Иона божеством, идолом, но ему не нравилось определение этого произведения великим вождём. Он ответил:

- Эта ШТУКА сильнее, чем «Фауст» Гете. Любовь побеждает смерть.

Ну, всё. Получил отлично и по устному экзамену. А ещё удивление преподавателей по поводу его памяти.

Вот так, в двадцатилетнем возрасте при сдаче экзаменов на аттестат зрелости он узнал, что его память отличается от обычной. А если без ложной скромности, то следует признать, что он был то ли от рождения, то ли стал после ранения в голову обладателем феноменальной памяти.

Следующая основательная проверка его памяти состоялась ранней осенью на пятом курсе института. И до этого, конечно, он понимал, что именно память даёт ему возможность относительно легко преодолевать учебные преграды, поскольку в медицинском институте надо было в основном всё не столько понимать, сколько запоминать.

В Киевском ортопедическом обществе его называли библиографическим указателем. Однажды во время доклада Доцент остановился. Он забыл, где опубликованы данные, о которых сейчас упомянул.

- Ион Лазаревич, — спросил он, — где это опубликовано?

- Журнал «Ортопедия и травматология», 1946 год, номер 12, — ответил Деген из своего последнего ряда.

На следующем заседании через две недели Доцент поднялся на кафедру и радостно объявил.

- Уважаемые товарищи, должен сообщить вам, что Деген ошибся. Статья опубликована не в 12 номере, а в 10.

- Конечно, — отозвался кто-то в аудитории, — для Дегена это непростительно. Но в номере 12 есть оглавления всех статей за год. Так что ошибка не смертельная.

Самые близкие друзья в Киеве называли его Антологией подпольной поэзии.

Позже он обнаружил и хорошую зрительную память. Прочно запоминал взаимоотношения всех компонентов оперируемого сустава не только во время операций, но и при вскрытиях. Сегодня, имея рентгеновскую установку с электронно-лучевыми преобразователями, можно обойтись без везения, без интуиции и даже без памяти. Во время операции надо просто под контролем телевизионного экрана придать суставной щели оперируемого сустава точно такую же величину, как на другом, здоровом суставе, и после этого зафиксировать свободный конец вновь образованной связки. Но тогда в Киеве у него не было рентгеновского аппарата с электронно-лучевым преобразователем.

***

Желание стать врачом было не блажью, не упрямством мальчишки. Долгие месяцы, проведенные в госпиталях, вид увечного человеческого тела, страданий и сострадание – все это предопределило выбор будущей профессии. Ион решил стать врачом. И не просто врачом, а представителем специальности, которая никогда не исчезнет. Наступит золотой век человечества. Найдут панацею – средство от всех болезней. Не нужны будут ни терапевты, ни хирурги, ни инфекционисты. Но пока существуют люди, всегда их будет сопровождать травматизм. Только три медицинских специальности понадобятся счастливому человечеству – профилактики, акушеры и ортопеды. Он будет ортопедом. Поэтому он отказался от предложения маршала танковых войск Федоренко остаться в армии, и связанных с этим материальных и прочих благ.

В госпитале, зная о его мечте, Иона допускали в операционную. Надев колпак, маску, натянув халат поверх госпитального облачения, он часами простаивал на костылях, наблюдая за ходом операций. В гипсовочной он помогал гипсотехнику. В рентгеновском кабинете овладел специальностью рентгенлаборанта. С этим начальным багажом он пришел в медицинский институт.

А еще лежа на вытяжении с грузом 20 кг, на гвоздях, вбитых в лодыжки, сползая с кровати под тяжестью этого груза и вновь подтягиваясь, что каждый раз сопровождалось дикой болью, Ион думал об устройстве, которое, осуществляя вытяжение, не обладало бы его отрицательными свойствами. И вот однажды на поставленном на грудь пюпитре он сделал чертежи и рисунки такого устройства, написал объяснительную записку к нему и стал ждать обхода профессора. Наконец, во время большого обхода профессор бегло просмотрел чертежи, рисунки и тут же возвратил их Иону:

– Ерунда. Не годится.

– Почему?

– Нефизиологично.

Прозвучало вполне учено. К тому же профессор – высший авторитет.

Чертежи и рисунки Деген все-таки сохранил. Он вывез их в Израиль вместе с малой частью чудом уцелевшего архива.

Спустя несколько лет, конечно, независимо от Иона, подобное дистракционно-компрессионное устройство изобрел врач Гавриил Илизаров. За это устройство, при защите кандидатской диссертации, ему присвоили степень доктора медицинских наук.

 

***

Экстерном сдать экзамены в 1945 году на аттестат зрелости после четырех лет, проведенных на фронте и в госпиталях, Ион считал величайшим подвигом в своей жизни. А вот два выживших одноклассника обратились к нему, умевшему рисовать, с просьбой исправить в справке об окончании девятого класса девять на десять. Ион уговаривал их не жульничать, а пойти с ним сдавать экзамены.

Один из них, Яня Ройтберг, с фальшивой справкой поступил на мехмат Киевского университета и в течение пяти лет был первым студентом на курсе. Второй, Саша Сойферман с такой же фальшивой справкой поступил в Киевский институт лёгкой промышленности и тоже был первым студентом. Но перед защитой дипломов «художества» Иона были позорно разоблачены, обоих обвинили в подделке справок и с треском выгнали из университета и из института. Друзья пошли в вечернюю школу сдавать экзамены на аттестат зрелости. Яков Абович Ройтберг стал видным профессором математики, а Александр Сойферман – отличным инженером.

А у Иона их проблем не было. В медицинский институт он поступил с подлинным аттестатом, полученным после нелёгкой сдачи экзаменов. Всё-таки, ни одного дня в десятом классе и четырёхлетний перерыв в учёбе. Да еще, какой перерыв!

Приближалась годовщина со дня Победы. И летняя экзаменационная сессия на первом курсе. Но тут обострилось одно из ранений. Ион снова попал в госпиталь. Из госпиталя после операций его выписали через восемь с половиной месяцев. Был потерян ещё один год.

После выписки из госпиталя перебитые руки ещё недостаточно окрепли для быстрой ходьбы. Поэтому Ион перевёлся из столичного медицинского института, где между кафедрами расстояния явно не соответствовали его «тактико-технической характеристике», в Черновицкий.

В Черновцах, этом относительно небольшом городе, ему всё нравилось. В отличие от столицы, война не оставила здесь своих следов. Студенческая группа оказалась не хуже столичной. Почти половина – фронтовики. Но с погонами только он один. В послевоенном бюрократическом бардаке застопорилась демобилизация. Жаль было терять ещё один год. Он рискнул поступить в институт, получив полуторамесячный отпуск в полку резерва офицеров бронетанковых и механизированных войск.

В ноябре его демобилизовали. Не стало офицерского пайка, который он получал в продпункте. Взамен – в день пятьсот граммов глиноподобного хлеба. Он съедал его с солью в один присест. Иногда с луком, если удавалось достать. А если прибавлялось еще подсолнечное масло, то это уже было пиршество. Зарплата гвардии лейтенанта уменьшилась до пенсии инвалида. У большинства студентов их группы и этого не было. Поэтому в день получения пенсии у группы улучшался рацион. Со второго семестра он стал получать повышенную стипендию. Ничтожная разница тратилась на книги. Но это уже потом. А сейчас, с наступлением зимы жизнь сделалась невероятно трудной. Самым страшным был гололёд. Из-за него часто приходилось пропускать лекции. В аудиториях и в общежитии сохранялась температура для скоропортящихся продуктов. Правда, в общежитии изредка удавалось согреться.

В прошлом году в госпитале после радостной ночи, когда по радио сообщили о Победе, наступило тяжёлое чёрное утро похмелья, плач по бесчисленным жертвам, плач по искалеченной юности. Может быть, это действительно не праздник? Но Ион сменил орденские планки на тщательно вычищенные ордена и медали. И в этот непразднуемый праздник радостно и смущённо принимал поздравления однокурсников.

На третьем курсе его представили к Сталинской стипендии. Но в партийных верхах вспомнили несколько его выступлений, которые посчитали фрондой, хотя выступления были вполне просоветскими, просто принципиальными, не вписывающимися в общее русло. Директору института всыпали за представление недостойной личности. Слух дошел до студентов. Курс возмутился. Одна девушка, фронтовичка, просто бушевала. Никто не ожидал такой бурной реакции от неё – такой выдержанной и спокойной. Она кричала, что снова из-за каких-то недостойных политработников его лишают заслуженной награды. Всей своей группе она рассказала подробности награждения его медалью «За отвагу». Она вопрошала, кипя, где его Золотая звезда Героя, к которой его представляли дважды? Кто больше его достоин такой награды?

***

Летом 1947 года один знакомый Дегена прочитал ему статью из лондонской газеты «Times», которую написал её собственный корреспондент, известный своим воинствующим антисемитизмом. В статье он излагал, как медленно постепенно менялось его мировоззрение от сострадания бедным английским солдатам, которые вынуждены томиться за колючей проволокой, спасаясь от подлых еврейских террористов, до восхищения трудолюбивыми евреями, превращавшими пустыню в райский сад, описанный в Библии. Евреями, которые днем до кровавых мозолей обустраивают землю, а ночью вынуждены охранять ее от агрессивных арабов, ворующих и разрушающих плоды их труда. Он писал о подлом поведении англичан, натравливавших арабов на евреев, и о том, как сыны туманного Альбиона вешают героев-евреев, мечтающих о своем национальном доме после всех мук и несчастий в предавшей их Европе. Он писал, что три месяца, проведенные им в Палестине, изменили каждую клетку его естества. И сейчас он не только не антисемит, а самый большой друг этого древнего многострадального народа, избранного Всевышним стать образцом для всего человечества. Сейчас он не понимает, какого черта английские солдаты остаются на еврейской земле. Сейчас он мечтает о дне, когда последний из них покинет страну, Творцом завещанную евреям.

Статью Ион запомнил и позднее под впечатлением от решения Организации Объединенных Наций изложил ее содержание своему другу Мордехаю Тверскому. Они одинаково отнеслись к решению Организации Объединённых Наций в ноябре 1947 года о создании еврейского государства. Два интернационалиста, они одинаково хотели воевать за это государство против Английского империализма. Друзья решили написать заявление в Центральный комитет родной коммунистической партии с просьбой направить в Палестину двух коммунистов, двух бывших офицеров-евреев. Они обещали внести достойный вклад в борьбу с английским империализмом.

Незадолго до Нового 1948 года их вызвали в обком партии к заведующему административным отделом. Первый вопрос, который он им задал, — владеют ли они древнееврейским языком? Увы, нет. А идиш? Друг Иона ответил, что владеет только разговорным идишем. Ион сказал, что понимает, но говорить не может.

- Как же вы собираетесь общаться?

Ион сказал, что даже грузинский выучил за четыре месяца.

— Но вы же инвалид. Какую услугу вы окажете евреям Палестины?

Ион объяснил, что хорошо знаком с английскими танками МК-2 и МК -3, «Матильдой» и «Валентайн». Так что польза от него будет. Ведь уважаемому товарищу заведующему известно, каким он был танкистом и в какой бригаде командовал ротой. Кандидатура друга Иона, бывшего капитана, командира стрелкового батальона, кажется, не вызывала никакого противодействия.

- Ну, хорошо, — сказал заведующий, — партия ценит ваш интернациональный порыв. При необходимости мы к вам обратимся.

Шли годы. Необходимость обратиться к ним с предложением, выполнить интернациональный порыв так и не возникла. Но оба они одинаково испуганно втягивали головы в плечи, когда родные партия и правительство занялись проработкой безродных космополитов. Интересно, до той поры в этих головах почему-то не было и намёка на то, что эти головы принадлежат безродным космополитам.

***

Их курс был неповторимым, вообще каким-то совершенно непонятным чудом. Ничего подобного ему не было, нет и не будет. Потому что этого просто не может быть. Чудо. Курс состоял из фронтовиков и только что окончивших школу с отличием. Первые упорно учились, старались наверстать упущенное время, чтобы в знаниях сравниться со вторыми. Вторые хотели сравниться с первыми в умении упорно работать.

Уже в Израиле Ион дополнил это объяснение ещё одним фактором: на курсе из трехсот двух студентов сто два были евреями, то есть людьми, которые для того, чтобы казаться удовлетворительными, должны были стать суперотличными. К тому же из этих ста двух – двадцать девять — фронтовики. Причём, все двадцать девять только из боевых подразделений. Таким образом, в институте продолжалась усвоенная на фронте линия  поведения  -  еврей должен  быть  первым. 

Готовясь стать ортопедом, Ион посещал лекции на физико-математическом факультете  университета,  основное  внимание  уделяя механике. Уже потом, после защиты  кандидатской диссертации ее место  займет электричество.

На курсе была отличная художественная самодеятельность. С трудом и потерями она вырывалась из цепких объятий партийного руководства и цензуры. После разгрома в Доме литераторов в Москве летом 1945 года Ион очень опасался, что могут быть услышаны эти его стихи, которые по непонятной ему причине посчитали антисоветскими. Он ведь в ту пору был железобетонным коммунистом. Мог ли железобетонный коммунист сочинить антисоветские стихи? Но эпиграммы на профессорско-преподавательский состав института сыпались из него, как «горох из порванной торбы», и немедленно становились известными не только студентам, но и тем, на кого они были написаны.

***

Государственный экзамен по хирургии. Первый вопрос – зоб и его хирургическое лечение. Ион не просто отвечал на вопрос, а с удовольствием читал лекцию на эту тему. Приехавший из Киева профессор, председатель экзаменационной комиссии движением руки выразил неудовольствие, когда экзаменатор профессор, заведующий кафедрой госпитальной хирургии Александр Михайлович Мангейм, перебил его вопросом: «Откуда тебе известна эта подробность?». Ион назвал статью в немецком журнале 1928 года. Он отлично понял, что экзаменатор не нуждался в его объяснении. Он знал, где это было опубликовано. Но он любил Дегена и похвастался перед председателем экзаменационной комиссии студентом, который готовится к экзамену не только по конспектам и по учебнику.

Закончился экзамен. Группа вошла в кабинет профессора. Александр Михайлович стал зачитывать оценки. Замечательные оценки!  Дошла очередь Иона.

- Деген – отлично с отличием.

Вы ошиблись, Александр Михайлович, я просил поставить отлично с особым отличием, – сказал председатель.

- Можно и так, – улыбнулся профессор Мангейм. – Отлично с особым отличием.

Это был третий государственный экзамен. До него – марксизм-ленинизм, – отлично с отличием, и терапия – отлично. А ведь на первом экзамене заведующий кафедрой упорно пытался его срезать, не дать ему получить диплом с отличием. Хоть как-то оправдать подлость полученного им назначения.

Второй диплом с отличием. Первый – по окончанию танкового училища. Он убивал и до училища, но теперь этот диплом удостоверил, что он стал в этом профессионалом. И в течение восьми месяцев он с честью доказал свой высокий профессионализм на поле боя. Второй диплом с отличием Ион, стольких убивший, получил, чтобы помогать живым. Он будет врачом!

Ион был согласен работать ортопедом-травматологом где угодно, хоть на Северном, хоть на Южном полюсах, а его направили терапевтом в Свердловскую область. И это инвалида Отечественной войны второй группы, который вообще мог наплевать на все назначения и получить свободный диплом. Больно было от этого «отлично с особым отличием».

Комиссия  по  распределению  заседала в кабинете  директора  института. Приехавший из Киева начальник управления кадров министерства здравоохранения просмотрел личное дело Дегена и сказал:  «Поедете врачом-терапевтом в Свердловскую область».  Ион ответил, что это назначение абсурдно, так как инвалид Отечественной войны второй группы в худшем случае имеет право на свободный диплом, но он согласен поехать в Свердловскую область или куда угодно, если ему будет гарантирована  работа ортопеда. Директор  института смущенно потупился,  когда  начальник управления кадров грубо пресек  его, заявив, что советская власть не для того тратила деньги на его образование, чтобы сейчас давать гарантии.

Значительно позже Иону стало известно, что в его личном деле, представленном комиссии по распределению, были две рекомендации в аспирантуру — заведующего кафедрой госпитальной хирургии их института и заведующего кафедрой ортопедии и травматологии Киевского института усовершенствования врачей, главного ортопеда -травматолога Украины, того самого профессора, который сказал ему в госпитале, что его аппарат — ерунда.

Ион поехал в Киев. Хождение по кабинетам  министерства здравоохранения  оказалось   бессмысленным.   Потеряв  несколько   дней, он направился в ЦК компартии  Украины.  Старшина  госбезопасности бесстрастно сверил его лицо с фотографией на  партийном  билете и  пропустил  его в пустынный холл, вместительный, как вокзал.

В течение  нескольких дней его швыряли из кабинета в  кабинет. Ничего, кроме острого чувства беспомощности, он не испытал. В огромных кабинетах за столом под портретом товарища  Сталина добротный серый костюм с избыточно длинными рукавами, вышитая  украинская сорочка, которую называли «антисемиткой». В те дни он навсегда возненавидел это огромное серое здание, даже тихую улицу Орджоникидзе, на которой  находится здание ЦК. Но ненависть не распространилась на идею, хранимую и проповедуемую этим зданием.

Ничего не добившись в Киеве, Ион поехал в Москву. Там оказалось еще хуже.  Безнаказанный круг состоял не из кабинетов, не из серых костюмов и вышитых  «антисемиток», а из безликих голосов в телефонной трубке.

Ночевал он у родственников друга по институту. Ни на фронте, ни в студенческие годы у него и  мысли не возникало отказаться  от приглашения поесть. Но тогда, остро ощущая материальную несостоятельность, Ион солгал, сказав, что не может есть по утрам. В двух шагах от дома, на Даниловском рынке он съедал триста граммов хлеба и пол-литра молока. В течение дня выпивал еще стаканов двадцать газированной воды без сиропа. Этим ограничивалось суточное  пищевое довольствие. Всего на день в Москве он ассигновывал  десять  рублей  (по старым  ценам).  Остающаяся после покупки хлеба, молока и воды сумма — около шести рублей — тратилась на транспорт.

Ровно в девять он приходил в бюро пропусков ЦК ВКП/б/ на площади Ногина.

Справа, на уровне головы в небольших одинаковых окошках восседали  капитаны МГБ.  Слева, вдоль всей стены располагались кабины с телефонами. В отличие  от  Киева,  партбилет здесь не служил пропуском. Если из соответствующего кабинета  по телефону поступала команда, капитан МГБ выписывал пропуск. Для этого следовало набрать необходимый номер и подробно изложить свое дело.

Дверь кабины захлопывалась  герметически. Пот заливал  глаза.  Галстук казался  петлей, захлестнутой  на шее. Сейчас  даже легкая тенниска была бы подобна веригам, а Ион задыхался в официальном костюме с орденскими планками на груди. Естественно  - коммунист  явился на прием  в свой  Центральный Комитет.  Выслушав его рассказ,  телефон объяснял,  что  он обратился  не по  назначению и сообщал необходимый номер.  У  дверей  кабины выстраивались  ожидающие. Снова и снова  он  выслушивал, что  обратился не по назначению и снова и снова занимал очередь к телефону. Так прошло два дня.

В  отличие от  первой ночи,  когда  он свалился  замертво,  вторая  была безуспешной борьбой  с бессонницей. Он упорно заставлял себя не думать о том, что все чаще и настойчивее вползало в сознание. Все  происходящее можно было объяснить только антисемитизмом.  Не  частного  лица, не  тупого украинского мужика, а  официальным,  централизованным, ставшим  одной из  основ  отлично организованной   политической   системы.  

Но  ведь  система  -  функция Марксизма-Ленинизма, самого  неоспоримого, самого   гуманного,  самого прогрессивного учения. Как  же совместить  антисемитизм  с  гуманностью  и прогрессом? Вероятно, он чего-то не знал. Вероятно, из высших соображений ЦК вынужден  что-то  утаивать  от  коммунистов.  Поговорить бы,  с товарищем Сталиным. Этот добрый и мудрый человек сумел бы помочь, разъяснил бы, ликвидировал бы сомнения.  Но нечего и думать о приеме у товарища Сталина, или даже  у заведующего  административным  отделом.  Попасть хотя бы к одному из инструкторов…

Ретроспективно  рассматривая эту  ночь,  раскаленный  август в  Москве, серые костюмы и вышитые «антисемитки» в  киевских кабинетах, он с недоумением думал о себе, двадцатишестилетнем, слепо верящим, отгоняющим  сомнения, лишенном способности к элементарному анализу.

В  студенческие годы, ставя  эксперимент с асептическими  абсцессами, он исходил  из  предпосылки,  что  опыты должны уложиться в  стройную  систему, согласованную с модной в ту пору теорией, ниспосланной  Центральным  Комитетом. Но опыты не укладывались в эту систему. А как ему хотелось этого! Тогда пришлось бы сделать вывод, что теория неверна.

Почему же, получив такое количество статистически достоверных данных, он не  сделал  соответствующего  вывода о  «гениальном» учении Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина?  Почему понадобилось еще полтора года?

Как можно быть одновременно ученым и коммунистом? Самая  красивая  теория  должна  быть  отвергнута  ученым, если она противоречит статистически достоверному эксперименту. Следовательно, либо ты честный  ученый, либо ты коммунист. Нельзя совместить  несовместимое. Нельзя не очнуться от гипноза, навязанного ежесекундным вдалбливанием в мозг, если ты окончательно не идиот. Жестко запрограммировать можно только автомат.

В девять часов утра он  снова был на площади Ногина. Начало третьего дня ничем не отличалось от  двух предыдущих. Но сказались и бессонная ночь, и боль в зарубцевавшихся ранах, исподволь накопившаяся обида, и чувство, что швыряют его,  как первоклашку. И тогда, после очередного телефонного разговора он рванулся к ближайшему окошку. Капитан  МГБ, обалдев от неожиданности, выслушал отборнейший мат.

Изумление  было  настолько  велико,  что,  вопреки  выучке  и привычке, капитан поступил самым невероятным образом: высунувшись  из окошка, осмотрел явно своего человека, потому что так матюгаются только свои. Вместо логичного применения  власти, капитан пристально посмотрел на орденские планки, взглядом окинул Иона с ног до головы и вдруг неожиданно спросил:

- Кем был на фронте, служивый?

- Танкистом.

- В каком корпусе?

- Во второй отдельной гвардейской бригаде.

- Иди ты! Да мы, бля, соседи! Я — в сто двадцатой. Слыхал? Стой, да ты,

часом, не тот взводный, что первым вышел на Шешупу?

Постепенно остывая, Ион утвердительно ответил на его вопрос.

Ну, бля, недаром тебя Счастливчиком называли. Надо же тебе нарваться

как раз  на меня. Да другой сгноил бы тебя, курву. Чего тебе в ЦК-то?

Эмгебист выслушал  рассказ, десятки раз до  этого повторяемый по телефону.

- Давай партбилет. Паспорт давай.

Капитан явно не в состоянии был скрыть изумление,  наткнувшись  на пятую графу,  вероятно,  противоречащую  его искренним убеждениям,  что евреи — трусы, что евреи  отсиживались  в тылу. И как это могло случиться, что именно  евреем оказался тот  самый командир взвода? Он застыл, уставившись в паспорт Дегена. О чем он думал? О жидах ли в массе, или об одном отдельно взятом  жиде? Вдруг он решился и снял трубку. Было  ясно, что на другом конце провода — женщина. Капитан немного пококетничал, положил трубку и выписал пропуск.

- Ну, бля, и вправду ты счастливчик. Иди на прием к зав. админотдела. Секретарь у него наша. Баба, я те скажу!

Около получаса, не прерываемый ни разу, Ион рассказывал о себе, о назначении, о  серых костюмах, о  горечи и  обиде.  Даже  впервые произнес непроизносимое  слово -  антисемитизм.  Заведующий  административным отделом только мягко пожурил его, напомнив,  что коммунист не должен обижаться на свой Центральный Комитет. Вера — вот оно главное.

Тут  же он позвонил в Киев и приказал заведующему административным отделом ЦК КП/б/  Украины немедленно обеспечить зачисление Дегена в клиническую ординатуру  кафедры  ортопедии и травматологии института усовершенствования  врачей. В  Киеве, по-видимому, выдвинули какое-то  веское  возражение,  на что  из  Москвы последовал раздраженный ответ: «Значит, будет один из 184-х!».

Так среди 184-х врачей, принятых в 1951 году в клиническую ординатуру, Ион, действительно,  оказался  единственным евреем. Однако произошло это не сразу, несмотря на высокий звонок. В Киеве он снова попал в круг швыряющих его от одного к другому. Только угроза обратиться к заведующему административным отделом оказалась действенной, потому что, кто его знает, какая у этого жида рука, если звонок был от самого члена ЦК.

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.