Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

А мы всё ещё живы

Опубликовано: 2018-04-14 @ 15:24

А мы всё ещё живы

 

Итак, после последнего ранения, очень тяжелого, — осколок в мозгу, оторвана верхняя челюсть, семь пулевых ранений в руки, четыре осколочных ранения в ноги, оторвана пятка одной ноги, — Иона привезли умирать в госпиталь в Кирове на Вятке. Ведь его осматривал сам Главный хирург Красной Армии, генерал-полковник, акад. Бурденко, который признал, что «Травма не совместима с жизнью». И добавил: «А жаль – этот мальчик мне очень нравится».

То ли эти слова шефа, то ли голос свыше подвигли консультанта В.Д.Чаклина, ставшего позднее профессором, академиком Академии медицинских наук, настоять на введении Иону дефицитнейшего в то время пенициллина. Минуло 20 лет и после защиты Дегеном кандидатской диссертации, к нему подошел мужчина, представился профессором В.Д.Чаклиным и поблагодарил за хорошую диссертацию. Деген сказал, что тоже должен поблагодарить профессора.

- За что?

- За то, что Вы настояли, вопреки заключению Бурденко, на введении мне пенициллина.

- Так это ты? Ты выжил?

Да, свершилось чудо, — он выжил. И там, в госпитале на Вятке Ион решил стать врачом. Но уже и как врач, понимающий патогенез этого ранения, зная печальную статистику исходов таких ранений, но закоренелый атеист, он не захочет понять, что произошло чудо, благодаря которому он выжил. Впитанная с младенчества идеология оставалась ещё куда сильнее очевидных фактов.

А тогда в Кирове он лежал, весь закованный в гипс от груди до кончиков пальцев ног. Гипсовая шапочка, под подбородком – гипс, проволочная рамка с подвязанным к ней прошитым языком, чтоб в бессознательном состоянии он не проглотил язык. Молодой стоматолог буквально по кусочкам собрал его оторванную челюсть. Всё было заплывшее, глаз не было видно. Но Ион не чувствовал близости смерти.

***

В двух девятых классах школы, в которой учился Деген, был 31 мальчик. Из них 30 – евреи. В живых остались четверо. Все – инвалиды Отечественной войны. Его земляк Ароня Килимник, двоюродный брат Шули Даина, пожалуй, самый тихий, миролюбивый, даже пацифистски настроенный мальчик, во время войны, не совершив никакого проступка, стал командиром штрафной роты. И еще несколько его знакомых назначались на самые гиблые, самые опасные должности только потому, что они евреи.

Из ста двадцати пяти курсантов их роты в танковом училище выжили четверо. Согласно «Военно-медицинскому энциклопедическому справочнику», во всех армиях мира самые большие боевые потери несли танковые войска. А из всех армий мира, даже по данным советской статистики, наибольшие потери были в танковых войсках Красной армии – три к одному. Немцы оценивали – пять к одному.

О Прохоровском танковом сражении рассказывается, как о величайшей победе советских танкистов. Но 12 июня 1943 года в немецкой танковой дивизии Лайбштандарт СС погибло 39 танкистов, в дивизии Тотенкопф – 69. В Пятой советской танковой армии, воевавшей против этих дивизий, – 1304. А всего во время Прохоровского сражения у немцев было убито 149 и 33 пропали без вести. А в Пятой танковой армии более 10000 убитых и раненых. Такая вот статистика.

А если учесть, что Деген провоевал восемь месяцев в разведке танковой бригады прорыва и выжил, да, не уцелел, но всё-таки выжил, — это больше, чем просто везение.

И вот ему ещё нет и двадцати лет. Но после всего пережитого на войне он вполне зрелый мужчина. Один, как перст. Война подходила к концу. Он лежал в большой офицерской палате и все чаще задумывался о будущем. Куда он денется, когда его выпишут? Куда поехать? Где осесть? С городом, в котором он родился и жил до войны, его уже ничего не связывало. Хорошо бы поступить в медицинский институт. Но для этого надо ещё окончить школу и получить аттестат зрелости. Медицинские институты есть в восьмидесяти городах. Какой из них выбрать?

Уже растаял снег – весна, а он все еще закован в гипс от груди до ног. Но с головы, лица и рук уже сняли повязки. Его начали учить жевать. Ко всякой осточертевшей ему перемолотой гадости постепенно стали добавлять человеческую пищу. Иногда они умудрялись выпить по какому-нибудь торжественному поводу. Или без него. Впрочем, повод всегда находился, если в палату удавалось пронести водку. Но в их палате не было ходячих и они, как младенцы, полностью зависели от посторонней помощи.

В соседней палате лежал десантник из мотострелкового батальона их бригады. Он навещал Иона. Кроме трепа о героической танковой роте Дегена, от него была и явная польза. Он выходил из госпиталя и беспрепятственно возвращался через проходную, потому что у него никогда не обнаруживали ничего запретного. Между ногами, он прикреплял бинтами к поясу резиновую грелку с водкой. Госпитальный халат скрывал это транспортное устройство от глаз дежурной по проходной. Так десантник снабжал палату. Это было изобретение Иона.

А место хранения открылось Иону самым естественным образом. Большая часть его жизни в палате проходила в положении лежа на спине. Объектом наблюдения был потолок и три свисающие с него молочно-белых шара, абажуры. Если водка не распивалась немедленно после возвращения десантника из очередной операции по снабжению, он ставил на стол табуретку, с трудом взбирался на нее и опорожнял грелку в центральный абажур с испорченной лампочкой.

Где-то в двадцатых числах апреля десантник умудрился пронести пол-литровую бутылку водки. Ион даже не пытался утаить ее. Когда при обходе подполковник, заместитель по политической части начальника госпиталя, открыл тумбочку, он замер, словно увидел мину замедленного действия. Ион не дал ему даже опомниться:

— Не смейте прикасаться к бутылке. Я приготовил ее, чтобы отпраздновать победу.

Что именно произвело эффект — взрывная ли сила, вложенная в эту фразу? Упоминание ли победы? Но подполковник проглотил слова лейтенанта и вышел из палаты, даже не проверив другие тумбочки.

Каждый из раненых хотел бы прихлопнуть этого гада, мерзкого подполковника. Никто не знал, была ли у него какая-нибудь другая функция, кроме постоянной инспекции тумбочек на предмет обнаружения водки.

Но к концу апреля во всех тумбочках стояло по две бутылки водки. Персональные. Подполковник больше не инспектировал их палату, продолжавшую снабжаться из общественного абажура.

Названия взятых немецких городов звучали по радио так часто, что, казалось, дикторы стали говорить по-немецки. Тридцатого апреля сообщили о взятии Берлина. Разговоры в палате не умолкали до поздней ночи. Атмосфера была наполнена возбуждающими флюидами. Они опьяняли. Можно было не прибегать к абажуру. Даже раны стали заживать быстрее.

Восьмого мая после обеда по госпиталю пронесся слух, что в восемнадцать часов по радио передадут особо важное сообщение. Как возник этот слух? Кто принес его в госпиталь? Какое сообщение? Все прильнули к репродукторам. Но в восемнадцать часов была обычная передача. Вероятно, в восемнадцать часов по московскому времени, то есть, еще через час. «Восемнадцать часов по московскому времени. Передаем арии из опер Чайковского». Слухи захлебнулись. Но напряжение нарастало. Лишь в половине второго ночи палата уснула.

Ион проснулся от стрельбы зениток. Так ему показалось или приснилось. В палате над ними стучали по полу костылями. Обычно у них это было выражением протеста, когда во время завтрака запаздывали с чаем. Но ведь в начале третьего ночи не завтракают. И чай не пьют. Дверь отворилась. Сестра, самая старая и самая любимая, задыхаясь, словно после быстрого бега, сквозь слезы сказала:

- Мальчики, победа! Передают через каждые пятнадцать минут.

Она включила репродуктор. Левитан читал особо важное сообщение. Победа!

Счастливые, уже пьяные и без водки, они, вытащив из тумбочек легально в открытую хранимую для этого случая водку, выпили за Победу. Тосты, тосты из разных концов палаты. Ион не заметил, как опорожнил свою бутылку, помнил только, что радость и счастье переполнили его, и он уснул умиротворенный.

Утром наступило похмелье. Нет, не после выпитой водки. Плакала сестра: муж погиб на фронте. На руках двое полуголодных пацанов. Плакала самая старая и самая любимая сестра. Еврейка. У нее погибла вся семья. Заплакал почему-то сосед Иона по койке, лейтенант-парашютист. Он что-то бормотал и не мог объяснить конкретно, почему плачет.

Ион думал о маме, о своих искалеченных ногах. Смотрел на руки, с которых уже сняли гипс, но которые еще не походили на его руки. Ему скоро двадцать лет. Он тяжёлый инвалид. Жива ли мама? Кроме неё у него никого нет. Куда он денется после выписки из госпиталя? Осуществится ли мечта стать врачом? Как? Неоконченное среднее образование – девять классов.

Мертвая тишина стояла в недавно клокотавшем от радости госпитале. В дверях показался подполковник, заместитель начальника госпиталя по политчасти. Капитан с ампутированной ногой запустил в него пустую бутылку. Подполковник испарился. В течение нескольких дней медленно приходили в себя после радостной реакции на Победу в ночь с восьмого на девятое мая.

В конце месяца Иона поставили на костыли. А в начале июня произошло невероятное событие: он получил телеграмму — «молнию». За время войны забыли, что вообще существуют телеграммы. В лучшем случае — треугольники писем. А тут — «молния». Вообще-то телеграмма была адресована не ему лично, а начальнику госпиталя. По просьбе мамы горсовет запрашивал о состоянии его здоровья. Телеграмма не из Могилева — Подольского, а из местечка напротив, за рекой. Хоть это в нескольких сотнях метров, но уже другая республика.

Мама жива! Ему есть куда возвращаться! Он считал себя зрелым мужчиной, этаким матерым волком, прожженным воякой, снисходительно похлопывал по плечу сорокалетних стариков. И вдруг оказалось, что он, как ребенок, нуждается в маме. Конечно, ему было далеко до таких «высот», как питье одеколона. Но водку он хлестал почище ханыг.

Был, правда, еще один сомнительный симптом. Не только Роза, но и некоторые другие красавицы почему-то считали его мальцом и оставались с ним исключительно в дружеских отношениях, хотя он мечтал совсем о другом. Как они были не правы! Его горького военного опыта хватило бы на сотню бывалых мужчин… Они были не правы, но так ему вдруг захотелось к маме!

Он порядком осточертел врачам и начальству, требуя выписки. Наконец, на него махнули рукой и задолго до положенного срока выписали из госпиталя. В дорогу дали сопровождающего, дурака — солдата, которого ещё и пришлось ему опекать. Единственная польза от него, — он тащил тощий вещмешок и шинель Иона.

Дорога до дома могла бы стать темой отдельной занимательной повести. Последний участок железнодорожного пути от Жмеринки до Могилева-Подольского они преодолели на раме нефтеналивной цистерны. Учитывая костыли и мобильность Иона, эти пять часов полудремотного, а порой и дремотного состояния были достойны номеров воздушных гимнастов или эквилибристов на канате.

Наконец, вот он родной город, где для Иона началась война, и куда он вернулся спустя четыре года. На станции между путями под колонкой он помылся до пояса и надел гимнастерку, предварительно сняв с нее ордена и медали. Он спрятал их в вещмешок. До парома через Днестр два километра. Транспорта никакого. Переваливаясь на костылях, он осматривал улицы, до неузнаваемости разрушенные войной и наводнением. Уже через несколько сотен метров Ион шел в плотной толпе земляков. Он ничего не мог понять. Откуда такая популярность? Как они узнали о его появлении? Эскорт увеличивался. К парому подошла настоящая демонстрация, человек двести.

Еще до того, как паром пристал к причалу на правом берегу, Ион увидел маму. Маленькая, постаревшая, осунувшаяся, она не сводила с него глаз. Он направился к ней, осторожно переставляя костыли на шатких неплотно пригнанных досках причала.

— Нет, это не мой сын, — сказала мама и судорожно обняла его. Окружившая их молчаливая толпа смотрела, как он гладил поседевшие волосы мамы, как скомканным платком она вытирала слезы. Затем, придя в себя, она критически оглядела сына и инспекторским тоном спросила:

- А где твои ордена? Ион рассмеялся.

- Откуда ты знаешь, что у меня есть ордена?

- Как ты разговариваешь с матерью? Ты оставь свои штучки! Я все знаю. И все знают. — Рукой она очертила в воздухе широкую дугу.

— Я получила письмо от Сталина.

Мама успокоилась, узнав, что ордена в вещмешке.

В убогом жилище на шатком столе торжественно ждала его бутылка водки. Он смутился. Ему стыдно было прикоснуться к водке в мамином присутствии.

Письмо же было не от Сталина, а из канцелярии Сталина. Выяснилось, что три с половиной года мама безуспешно его разыскивала, обращаясь во все возможные гражданские и военные инстанции. Но Ион нигде не значился, даже в Бугуруслане, куда он сам дважды писал. Ее упорство вызывало удивление. В госпитале, в котором она работала до исступления, мама расспрашивала раненых, не встречали ли они её сына. Нет, не встречали.

В эвакуации рядом с мамой жила учительница Иона. Спустя несколько дней, когда он навестил ее, она призналась, что стала избегать встреч с его мамой. Ее страдания причиняли учительнице физическую боль. Однажды, придя к ней, мама, обремененная своим горем, не заметила горя хозяйки. Только что принесли похоронную, сообщившую о гибели ее брата. Учительница разозлилась и посоветовала маме прекратить поиски и бесконечные разговоры. Неужели неясно, что сын погиб в этой страшной мясорубке? Мама не поняла, что произошло с деликатной учительницей. Но перед тем как хлопнуть дверью, она уверенно сказала: «Он жив. Он вернется. И вся грудь его будет увешана орденами!»

Ион слушал мамин рассказ и был потрясен тем, как точно она называла даты ее самых тяжких состояний. Он так и не смог понять, каким образом мама с такой точностью определила эти даты. Они совпадали с датами его ранений или других несчастий. Одна из дат сперва показалась ему необоснованной. И только подумав, он вспомнил, что в тот день сидел в подвале особого отдела чужой стрелковой бригады с двадцатью одним человеком, приговоренными к смертной казни. Именно в тот день расстреляли десять из них. А он не знал, что ждет его. Мог только догадываться. Из этого подвала никто еще не выбирался живым.

В Беслане был паточный завод. Ион со Степаном Лагутиным, разведчиком из его взвода, ведро патоки обменяли на бутыль самогона. Как раз в момент этой сделки вышел из-за угла мужчина в плаще и полувоенной фуражке:

 - Спэкулируете.

Иону послышалось в этом акценте  намек на его национальность, и он ему врезал. Мужчина растянулся, а из под плащя открылся орден Ленина и значок депутата ВС. Вместо того, чтобы бежать, они помогли мужчине подняться. Он тут же крикнул своим охранникам. Появились двое НКВДэшников с автоматами. Мужчина оказался первым секретарем Северо-Осетинского обкома КПСС.

Иона и Степана Лагутина арестовали, сняли с них награды и бросили в подвал  особого отдела. Они просидели там ночь, день и ещё ночь, пока майор СМЕРШа их дивизиона не приехал за ними с приказом командующего фронтом об их освобождении.

***

В конце 1944 года мама Иона вернулась в родной город. От их дома не осталось и следа. Вокруг одни руины. Она поселилась в местечке на правом берегу реки, уже в другой республике. В ясный мартовский день по служебным делам она выбралась в город и встретила женщину, как мама сказала, «в шикарном котиковом манто, какие носили в мирное время». Женщина со слезами на глазах бросилась к маме Иона, обняла и расцеловала ее.

— Я никогда не видела мадам Мандельбаум такой шикарной. Поэтому я не сразу узнала ее. Мадам Мандельбаум сказала, что Ион спас ей жизнь и тут же на улице хотела отдать ей свое манто взамен на моё пальтишко. Ты помнишь его? Можешь себе представить, как оно выглядит сейчас. Конечно, я отказалась.

Мадам Мандельбаум явно преувеличила известные Иону события. Но многое он узнал впервые.

- Твой подчиненный привез ее на станцию… Что-то из Пушкина… Анчар?.. Болдино?.. Руслан?..

- Беслан.

- Да, да, Беслан. Там он велел ей подождать. Он отсутствовал больше двух часов. Она уже подумала, что он не придет. Но он пришел и надел ей на спину мешок.

 - Вещмешок?

— Да. Тяжеленный. Нагруженный мылом, солью и чаем. И продуктами. Ты знаешь, что это такое? За пачку соли можно было прожить две недели. А мыло? О чае я уже не говорю. Но это еще на все. Он велел ей хорошо запрятать платок, в который были завернуты золотые кольца, сережки, золотые корпуса часов. Она еще в жизни своей не видела такого количества драгоценностей. Она даже не подозревала, что ты такой большой танковый начальник.

 Ион рассмеялся. Он объяснил маме, что никогда не был большим начальником, что даже через два года после тех событий командовал всего лишь танковой ротой. А это должность ох, какая маленькая. Мама отмахнулась от его возражений и продолжала.

В тот же день она написала письмо Сталину с просьбой сообщить, где находится ее сын, большой танковый начальник. Через полтора месяца пришел ответ. Ее благодарили за то, что она воспитала такого сына, и сообщили, что ее письмо переслано в часть, в которой служит сын. А в начале июня, уже после Победы, пришло письмо из части. Командование снова благодарило маму и писало о сыне такими словами, что, если верить им, ему немедленно следовало воздвигнуть памятник.

— Когда почтальон принесла письмо, пришли не только соседи, но даже люди, которых я не знала. Я с гордостью вслух читала письмо, пока не дошла до слов: «21 января 1945 года в боях за Советскую родину…». Я знала стандартный текст похоронной и хлопнулась без сознания. Меня облили водой и стали кричать: «Посмотри, что написано! Он ранен! В боях за Советскую родину ранен и находится в госпитале».

На почте у меня не хотели принять телеграмму — «молнию». Сказали, что только официальная организация может отправить такую телеграмму. Я пошла в горсовет, накричала на них, и они отправили. Так что я должна благодарить судьбу и мадам Мандельбаум.

На следующий день Ион пошел к Яшиной маме. Не успел он отворить калитку, как Яшина мама возникла перед ним на тропинке. Он хотел обнять ее, сказать ей, как он любит ее, как вместе с ней оплакивает гибель своего первого друга.

Четыре года Ион готовился к этой встрече. Но он ничего не успел сказать. Маленькими кулаками она била по его груди, как по запертой двери. Она царапала его лицо. Она кричала, что такие мерзавцы, как он, уводят на смерть достойных мальчиков, а сами возвращаются с войны, потому что негодяев, как известно, даже смерть не берет. Еще дважды Ион приходил к ним. Но его появление доводило до исступления добрую женщину… Вскоре он навсегда покинул родные места.

Минуло ровно двадцать лет. В операционной Ион забыл, какой сегодня день. Но в ординаторской, заполненной букетами сирени, тюльпанов и нарциссов, товарищи по работе напомнили, что ему исполнилось сорок лет, и выпили по этому поводу. Он возвратился домой, нагруженный множеством подарков, самым ценным из которых оказалась большая, любовно подобранная коллекция граммофонных пластинок.

Раздался звонок. Вечером должны были прийти друзья. А сейчас они никого не ждали. Возможно, еще одна поздравительная телеграмма? Ион вышел из комнаты и обомлел. В проеме открытой двери со свертками в руках стояла Яшина мама.

– Здравствуй, сыночек. Я пришла поздравить тебя с днем рождения.

Он, молча, обнял ее и проводил в комнату. Когда он представил её жене, она поняла, что произошло. Они развернули свертки. Торт. Мускатное шампанское. Шесть высоких узких бокалов из тонкого хрусталя. Они пили шампанское из этих бокалов. Яшина мама разговаривала с его женой. Видно было, что они испытывают взаимную симпатию. Ион только пил. Он был не в состоянии говорить.

И потом, когда приходил к ней, и тогда, когда сидел у ее постели, когда держал в своих руках ее высохшую маленькую руку и молча смотрел, как угасает еще одна жизнь, он ни о чем не спрашивал и ни разу не получил ответа на незаданный вопрос.

– Сыночек … – выдохнула она из себя с остатком жизни.

***

По пути домой, впервые в жизни посетив Москву, Ион случайно обнаружил некоторую полезность костылей для младшего офицера. Естественно, прежде всего, ему захотелось посетить Красную площадь. В эти июньские послевоенные дни Москва была запружена военными, среди которых он, гвардии лейтенант, был на нижайшей ступени табели о рангах. Всю войну ему приходилось козырять старшим по званию. А тут все козыряли ему. Причем, процесс козыряния был всегда примерно одинаковым. Какой-нибудь, скажем, генерал-лейтенант, увидев его лицо, выглядевшее ещё более молодым, чем ему полагалось быть, что объяснялось его розовостью после ожогов, переводил удивленный взгляд на погоны лейтенанта, затем еще более удивленный взгляд на ордена, медали и полоски ранений, затем снова на лицо и быстро  козырял.  Ион  отвечал смиренным кивком головы. Если бы он козырнул, его правый костыль мог вылететь из подмышки со всеми вытекающими последствиями.

Козыряние генералов и старших офицеров несколько примирило Иона с костылями и даже смутно намекнуло на уже сформулированное философами положение о единстве и борьбе противоположностей. Как здорово, что не надо все время быть начеку, чтобы, не дай Бог, не забыть козырнуть какому-нибудь старшему лейтенанту, не говоря уже о капитане, тем более, если эти «высокие» чины состояли в составе комендантского патруля!

Но однажды в этот сладкий напиток попала горчинка. Он знал, что существуют суворовские училища.  Даже читал, как выглядит форма суворовца. Но никогда их не встречал. А тут, пересекая площадь перед Большим театром, он увидел пятерых мальчиков лет четырнадцати. На каждом была фуражка с кадетским козырьком, черная гимнастерка, перепоясанная черным лакированным ремнем, а на гимнастерке — красные погоны.

Мальчишки еще издали посмотрели на него с таким же удивлением, с каким он посмотрел на них. И, хотя им было еще далеко даже до первичного офицерского звания, последовательность осмотра его лица и регалий была у них такой же, как у генералов. Едва заметно они ткнули друг друга локтями, за семь шагов до него перешли на строевой шаг и поприветствовали его с таким шиком и так синхронно, что прохожие отреагировали аплодисментами. Ион и суворовцы оглянулись одновременно и улыбнулись друг другу.

А уже через минуту он подумал о строевом шаге. В танковом училище Ион числился в десятке лучших строевиков. А сейчас? Костыли в двадцать лет. В планшете несколько десятков уцелевших фронтовых стихов, ценность которых даже для него самого была весьма сомнительной. У других, правда, еще не было возможности их оценить. Неоконченное среднее образование. Неопределенное будущее после демобилизации. Да…

Летом 1945 года Ион находился, в так называемом, мотокостыльном батальоне, в полку резерва офицеров бронетанковых и механизированных войск. Это был батальон офицеров-инвалидов, ждавших демобилизации. Полк дислоцировался в Москве, на Песчанке. До станции метро Сокол, добирались пешком по песчаным пустырям. Ион передвигался с помощью костылей. Походы его осложнялись тем, что руки не окрепли после семи пулевых ранений. Но ему было двадцать лет. В Москве ему, провинциалу, так много хотелось увидеть и услышать. После завтрака он уезжал в музеи, а потом — в театры. В казарму возвращался только на ночлег.

Однажды, выйдя из Третьяковской галереи, он увидел вывеску «Комитет защиты авторских прав». Зашел рассказать о том, что музыку к очень популярной в ту пору песни «На полянке возле школы» сочинил гвардии младший лейтенант Григорий Комарницкий из их роты. Григорий сгорел в танке. Песню исполнял джаз Эдди Рознера. На пластинках не было фамилии автора песни.

В небольшой комнате сидели двое мужчин лет сорока-пятидесяти. Ион изложил им жалобу. Они отнеслись с пониманием, но объяснили, что пластинка выпущена огромным тиражом. Очень сложно что-нибудь предпринять. Речь зашла о творчестве ребят, сидевших в танках. Упомянули Сергея Орлова. Ион уже знал его стихи. Они ему очень нравились.

Выяснилось, что и он тоже пишет стихи.

- Прочтите, — попросили они.

Ион успел прочитать два или три стихотворения.

- Стоп, стоп! Погодите — сказали они и исчезли.

Через несколько минут комната до отказа заполнилась женщинами и несколькими мужчинами.

- Начните сначала.

Он начал. Читал, кажется, долго. Потом все они зашумели, не обращая на него внимания. Время от времени повторялась аббревиатура «ДП». Что она обозначала, Ион тогда не знал. После множества приветливых рукопожатий он покинул Комитет защиты авторских прав.

А на следующий день, или позже, его вызвал начальник политотдела полка.

- Так что, лейтенант, стишки пишешь?

- Пишу, — смущенно ответил Ион.

- Так вот, сегодня к восемнадцати ноль-ноль поедешь в Дом писателей. Я дам тебе свой «виллис».

 - А обратно?

 - А обратно на метро.

Так Ион узнал, что такое «ДП». А вечером и увидел.

От входа, мимо бара налево в относительно небольшой комнате сидело человек сорок. За председательским столиком в пиджаке с орденскими планками — Константин Симонов. До этого Ион видел его на многих фотографиях. В последнем ряду у входа сидел фронтовик с обожженным лицом.  Ион решил, что это Сергей Орлов и не ошибся.

Константин Симонов представил Дегена. Сослался на рекомендацию Комитета защиты авторских прав. Назвал несколько фамилий, которые Иону ничего не говорили, но, по-видимому, были известны аудитории. Представляя его, Симонов даже пошутил. Мол, перед вами лейтенант, коммунист, по существу еще мальчик, а поглядите, сколько наград сумел нахватать. Аудитория тепло приняла эти слова.

Но вскоре, прочитав два или три стихотворения, Ион почувствовал сперва холодок, а затем — враждебность сидевших перед ним литераторов. Только Сергей Орлов после каждого стихотворения, осторожно складывая ладони, беззвучно аплодировал. Закончив читать, Ион сел на свободное место.

Среди прочитанных на том вечере стихотворений было и то, начальная строчка из которого, «Мой товарищ в смертельной агонии» стала впоследствии своеобразной визитной карточкой Дегена. Василий Гроссман, без ссылки на автора, поместил его в своей книге «Жизнь и судьба».

И тут началось. Не просто лаяли и песочили. В пыль растирали. Как это офицер, коммунист мог стать апологетом трусости, мародёрства, как посмел клеветать на доблестную Красную армию. Киплинговщина какая-то. Не понять им было, что снять валенки с только что погибшего друга – это не кощунство. Именно в том, что «это – не кощунство», и заключался весь ужас войны. Да, снимали, снимали валенки – босым ведь не повоюешь.

И ещё обвиняли его в садизме, поскольку не представляли себе боя и состояния солдата в горячке боя. За всю войну Ион ни разу в бою не слышал победного клича «За родину! За Сталина!». Во время атаки, если кто-то открывал рот, то только чтобы исторгнуть из себя мат во много раз более грязный и образный, чем тот, который внезапно вырывается, когда ушибёшь палец? Без звериной злости и отсутствия выбора в бою вообще очень тяжело убить человека? Но, если ты его не убьёшь, он убьёт тебя.

Но больше всего досталось за  стихотворение, в котором усмотрели, что автор «на самого Сталина руку поднял!»

 

«Случайный рейд по вражеским тылам.

Всего лишь взвод решил судьбу сраженья.

Но ордена достанутся не нам.

Спасибо хоть — не меньше, чем забвенье.

За наш случайный сумасшедший бой

Признают гениальным полководца.

Но главное — мы выжили с тобой.

А правда что? Ведь так оно ведется».

 

И всем дирижировал К. Симонов. Весь этот разнос доносился до Иона как отдаленный гул канонады. Он писал своё ответное слово — стихотворение «Товарищам «фронтовым» поэтам».

 

    Я не писал фронтовые стихи

    В тихом армейском штабе.

Кровь и безумство военных стихий,

Танки на снежных ухабах

Ритм диктовали.

Врывались в стихи

Рваных шрапнелей медузы.

Смерть караулила встречи мои

С малоприветливой Музой.

Слышал я строф ненаписанных высь,

Танком утюжа траншеи.

    Вы же — в обозе толпою плелись

    И подшибали трофеи.

    Мой гонорар — только слава в полку

    И благодарность солдата.

    Вам же платил за любую строку

    Щедрый главбух Литиздата.

 

Это стихотворение он прочитал им, и под возмущённые возгласы аудитории вышел на своих костылях. Спускаясь в метро, Ион дал зарок никогда не иметь дела с литературным генералитетом.

Позже Михаил Дудин рассказывал об этом вечере: «Сидим, все с большими звездами, а тут входит мальчик лет двадцати на костылях, в офицерской гимнастерке, но уже без погон, хочу, говорит, в Литературный институт, фронтовик, танкист, комроты, прошел всю войну, ранен в голову и в ногу под Кенигсбергом, люблю поэзию и неплохо ее знаю».

Никогда Ион не демонстрировал себя, и тогда ничего не говорил о ранении. И в Литературный институт он не хотел, потому что решил поступать в медицинский. И погоны ещё были на гимнастерке. И не защищал его Дудин, пытаясь будто бы убедить этих заслуженных сурмоновых в том, что «гениальные стихи, просто гениальные, из первых рук, от самой солдатской смерти полученные!».

И никто не заступился. Странно и больно было Иону слышать тогда обвинение в воспевании им мародёрства. Он ещё не был демобилизован, на нём, двадцатилетнем лейтенанте, которому хотелось выглядеть элегантным, была заплатанная гимнастёрка. Другой при выписке из госпиталя его не осчастливили. Заплаты на местах, выдранных немецкими пулями. Причём, гимнастёрка английская суконная, а заплаты хлопчатобумажные советские. Единственный трофей, ручные часы, которые он даже не заводил, берёг для подарка маме, если она жива, тоже не уцелел. В часы попала одна из пуль. Она и сейчас под кожей на ладонной поверхности его предплечья. Трофей всё-таки. Есть в нём и другие подобные трофеи, но они, в отличие от этой пули, видны только при рентгеновском обследовании. Других трофеев у Дегена не было. А ведь раньше их танков никто не вступал в немецкие населённые пункты. Какие неограниченные возможности нагрузиться трофеями!

А спустя без малого пол века Евгений Евтушенко сказал Иону, что он должен молиться на К.Симонова, спасшего его тогда от страшной расправы. Когда Дегена обвинили в том, что он порочит имя величайшего полководца всех времен и народов, Симонов объяснил им, что лейтенант, сидящий в танке, даже просто генерала никогда не видит, а вы говорите — Сталина. И, действительно, Иону стыдно было признаться, но он тогда молился на Сталина, а полководцем для него был командир их бригады, полковник. Да и того в течение полугода он видел всего несколько раз.

 

 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.