Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

Война

Опубликовано: 2018-04-14 @ 15:19

Война

 

Дегена невозможно понять без войны. Он сам написал об этом:

 

Я весь набальзамирован войною.

Насквозь пропитан.

Прочно.

Навсегда.

Рубцы и память ночью нудно ноют,

А днем кружу по собственным следам.

И в кабинет начальства — как в атаку

Тревожною ракетой на заре.

И потому так мало мягких знаков

В моем полувоенном словаре.

Всегда придавлен тяжестью двойною:

То, что сейчас,

И прошлая беда.

Я весь набальзамирован войной.

Насквозь пропитан.

Прочно.

Навсегда.

 

Ещё задолго до 1941 года шли бои, в которых участвовал Советский Союз, начиная с Испании. Героизм и победы завораживали мальчишек, подобных Иону. Они завидовали тем, кто уже воевал, считали себя обделенными возможностью подвига. Культ самопожертвования во имя Родины. Им хотелось, чтобы война началась именно тогда, когда и они смогли бы принять в ней участие. Они не сомневались в том, что это будет мгновенная победоносная война, что Красная армия в течение нескольких дней раздавит любого противника. «И на вражьей земле мы врага разобьем малой кровью, могучим ударом».

Некоторые сомнения, правда, появились во время войны с Финляндией. Но объясняли: там ведь непреодолимая линия Маннергейма, лютая зима, «кукушки» — снайперы на деревьях. Но и то, в конце концов, победили, хоть и с большими потерями. Зато есть уже опыт, и теперь ничто не помешает «малой кровью, могучим ударом…».

И вдруг… Красная армия не на вражьей земле, а стремительно отступает, теряя свою землю. А в советском небе немецкие самолеты делают, что хотят. И двойка «мессершмидтов» легко справляется с девяткой «ишачков».

Ион ничего не понимал, но еще в детском садике попав на конвейер промывки мозгов, был убежден, что его место на фронте.  Поэтому, как только началась война, он решил добровольно пойти на фронт, и  не сомневался, что за ним последуют все его товарищи и, конечно, самый близкий друг Яша, с которым они родились в один день. Вместе пошли в детский сад, а потом – в школу. Вместе начали курить, когда им было по восемь лет.

Ион заскочил к Яше с тщательно обдуманным планом – сформировать собственный взвод, в котором будут ребята из двух девятых классов.  Не успел ещё Яша отреагировать на предложение друга, как его мама обрушила на Иона лавину нелепых, как ему казалось, обвинений. Впервые он услышал грубость из уст этой деликатной женщины. Она кричала:

- Это ты рожден для войны, для драк и для всяких безобразий.

- И если ты решил добровольно пойти на фронт, это твое собачье дело, а Яша – шестнадцатилетний мальчик, в сущности, ещё ребенок. Пусть он сначала окончит школу. А когда ему исполнится восемнадцать лет, он пойдет в армию по призыву, как все нормальные люди.

У Иона мама тоже не была такой уж героической женщиной, и она, вдова к тому же, не готова была пожертвовать во имя родины своим единственным шестнадцатилетним сыном. Ион не рассчитывал, что идеологическая дискуссия повлияет на маму, и она отпустит его на фронт. Поэтому он решил прибегнуть к более радикальному средству.

Житель пограничного города, Ион уже в первые часы войны, несмотря даже на свои тщательно промытые мозги, сообразил, что город может быть оккупирован немцами, поэтому здесь оставаться нельзя.

Сперва пешком, потом на товарняке они отправились в эвакуацию. Но еще находясь в прифронтовой зоне, из-за угла вокзала на небольшой станции он взглядом проводил уходящий на восток товарный состав. На одной из открытых платформ между двумя узлами с убогим скарбом сидела его мама, возможно, уже начинавшая догадываться, что ее сын не просто отстал от поезда, а сбежал.

Вернувшись в свой город, Ион забежал к Яше. Как Яше и другим мальчикам удалось уйти из дома, Ион не знал. Ни один из тридцати одного бойца не обсуждал эту тему.

Теперь нужно было убедить командиров в готовности ребят грудью встать на защиту родины. Это, хотя и оказалось делом весьма нелегким, но все-таки легче, чем убедить маму.

В первых числах июля все они заявились в штаб 130 стрелковой дивизии. Похоже, вспоминал Ион, уже начинался бардак, связанный с поспешным отступлением, и в штабе оставался только один-единственный капитан, который встретил ребят, готовых воевать. Они продемонстрировали, что не зря проходили военную подготовку в школе. Каждому выдали по карабину, 100 патронов и 4 гранаты и зачислили в истребительный батальон.

 На одиннадцатый день войны их взвод вступил в бой – первый бой против отлично подготовленных и вооруженных немецких десантников. Во время первого своего боя Ион в свои 16 летстал командиром взвода. Его воспитывали так, что он был убежден: на третий день после начала войны Красная армия победоносно вступит в Берлин. Там ее с цветами встретят прослезившиеся от счастья немецкие пролетарии. Но почему-то и через месяц после начала войны его взвод сражался на дальних подступах к Киеву, а немецкие пролетарии наступали на него в танках Т-4 и Т-3, на мотоциклах и даже в пешем порядке.

Уже в первом бою они потеряли двух мальчиков. Одному из них шестнадцать лет исполнилось бы только в декабре — через пять месяцев. Но упоение победой помогло им справиться с болью потери. А ещё они радовались доставшимися им трофеями. У ребят появились первые в жизни часы. Яша в упор застрелил обер-лейтенанта и подарил Иону его «парабеллум». До того он, как и все в его взводе, был вооружен карабином. Теперь, став обладателем пистолета, он по-настоящему почувствовал себя командиром взвода.

Следующие четыре дня взвод занимал оборону, не видя противника. А потом начались непрерывные бои. И они теряли ребят ежедневно, и уже не радовались победам. Даже отразив все атаки, их взвод вынужден был отступать или, что еще хуже, выбираться из окружения.

Ион не понимал, почему они отступают. Его взвод не отступал даже, когда от него осталось меньше половины. Но если изредка он успевал получить приказ от вышестоящих командиров, он заключался лишь в том, что они должны отойти на новые позиции.

Ребят во взводе оставалось все меньше. Как правило, пополнения взвод почти не получал. Кухня и старшина роты тоже редко бывали их гостями. В бою голод не ощущался. Но после – проблема пищи становилась не менее острой, чем проблема боеприпасов. Они выкапывали молодую картошку. Появились огурцы. Созрела вишня. Случайно подворачивалась какая-нибудь курица.

Непревзойденным мастером организовывать ужин оказался Яша. Стоило девушкам или молодкам взглянуть на его красивое лицо, пусть даже покрытое пылью и копотью, стоило только услышать его мягкую украинскую речь, и их сердца распахивались.

Его обаяние действовало не только на женщин. Даже новички во взводе, даже те, кто явно не жаловал евреев, а таких попадалось немало, даже они быстро полюбили Яшу. А как было его не любить? В бою он всегда появлялся там, где больше всего был нужен. Оказать услугу, помочь было не просто свойством его характера, а условием существования.

В ту ночь он возник внезапно, именно в ту минуту, когда Ион так нуждался в помощи.

Еще с вечера взвод занял оборону на косогоре недалеко от железнодорожной станции. Железнодорожный состав они услышали задолго до того, как он появился. В это же время над лесом они увидели шесть черных «Юнкерсов». Они летели к станции. Один из них отвернул влево и спикировал на состав. Две бомбы взорвались почти у самого паровоза. Состав остановился, заскрежетав буферами. Слышно было, как люди убегают к лесу по другую сторону железной дороги. «Юнкерс» улетел и больше не бомбил состав.

И вдруг Ион на фоне отдаленной бомбежки услышал душераздирающий женский крик, зовущий на помощь. Он догадался, что кричат в вагоне. Через минуту Ион уже был в «теплушке». В темноте стонала невидимая женщина. Включив свой фонарик, он увидел страдающие глаза молодой женщины. Она рожала в покинутом вагоне, а Ион стоял перед нею, не зная, как ей помочь. Даже во время первой немецкой атаки он не чувствовал себя таким беспомощным.

Ион действовал в полусознательном состоянии и не знал, как это произошло. Женщина вдруг утихла, а у него в руках оказалось мокрое орущее существо. Он чуть не заплакал от беспомощности. Именно в этот момент в проеме появилась Яшина голова. Он быстро вскочил в вагон. Через несколько секунд Яша вручил Иону большой металлический чайник, забрал у него младенца, укутал его в какие-то тряпки и отдал матери успокоившийся кулек.

– Давай, дуй за водой, – приказал он.

Видя, что Ион еще не очень соображает, добавил:

– Колодец у вишневого садика в голове поезда.

Ион быстро возвратился с водой. Яша развернул младенца, обмыл его и укутал в сухую тряпку.

– Как тебя зовут? – спросила женщина уставшим голосом. Странно, но вопрос относился не к Иону.

– Яша.

– Хорошее имя. Я назову сына Яковом.

Загудел паровоз. Помогая друг другу, в вагон стали взбираться женщины. Залязгав буферами, поезд рывком дернулся и, набирая скорость, пошел на юг.

Именно в это мгновенье из леса донеслись два пушечных выстрела. Уже из траншеи, куда они успели вернуться, увидели два танка «Т-3» и около роты немцев, прущих на них из лесу.

Ион приказал пропустить танки и отсечь пехоту. Неизвестно, сколько немцев они уложили. Оставшиеся в живых залегли на поле белеющей под луной гречихи, став отличными мишенями.

Когда танки перевалили через траншею, Яша первым выскочил и бросил на корму бутылку с зажигательной смесью. Второй танк поджег новичок в их взводе. Все шло наилучшим образом.

– Удачный бой, – сказал Яша. – Только двое раненых. И вообще хорошая ночь. Он хотел продолжить фразу, но внезапно остановился. Ион даже не понял, что это имеет какое-то отношение к пистолетному выстрелу с бруствера траншеи. Он успел подхватить Яшу, оседавшего на дно траншеи. Обняв его правой рукой, левой заткнул фонтан крови, бивший из шеи. Раненого немца, выстрелившего с бруствера, закололи штыками. Яшу похоронили возле вишневого садика, недалеко от колодца. Ион начертил схему, привязав ее к входному семафору на железной дороге, и всю войну хранил её в планшете с точным указанием места могилы своего первого друга, и всегда мог восстановить её по памяти.

К концу месяца во взводе осталось три человека вместе с Ионом. Они с трудом выбрались из окружения на новые позиции. В последнем бою Ион подполз к умолкшему «максиму», чтобы заменить убитого пулеметчика. В этот момент что-то ударило его по ноге. Но он почти не почувствовал боли и успел ещё расстрелять две ленты.

Теперь их осталось только двое, Ион и Саша, последние из тридцати одного человека взвода добровольцев в истребительном батальоне. «Детский садик», как смеялись над ними. Но это прозвище продержалось несколько часов — до первого боя. Потом о них с уважением говорила вся дивизия.

Только отбив немецкую атаку, Ион заметил в брюках над коленом два отверстия, из которых медленно струилась кровь. Саша достал индивидуальный пакет, наложил тампоны на оба отверстия и перебинтовал ногу. Возле пулемета валялись пустые ленты. Патронов не было. Они вытащили затвор, выбросили его в выгребную яму и вечером пошли на Восток.

Ион шел, опираясь на Сашу. С каждым шагом все сильнее и сильнее болела нога. Идти можно было только ночами. Днем по грунтовой дороге двигались немецкие части — автомобили, подводы, танки.

Девятнадцать дней они питались лишь тем, что находили на заброшенных огородах, ягодами в лесу, зернами пшеницы, подбирая колосья на убранных полях. Ион сделал себе палку. Но основной опорой был Саша. На второй день раны начали гноиться. Тампоны пришлось выбросить. Саша срезал мох, посыпал его пеплом и прикладывал к ранам. Только трижды за девятнадцать дней удалось постирать бинт.

Так они шли девятнадцать ночей, надеясь добраться до фронта. Но фронта не было. Везде были только немцы. Даже выйдя к берегу Днепра, они увидели немцев. Под вечер они по крутому откосу спустились к воде.

С распухшей негнущейся ногой без помощи Саши Ион не преодолел бы этого спуска. Да и вообще, остался бы лежать там, где пуля из немецкого автомата навылет прошла через его бедро, к счастью, не задев колена.

Вечером они стояли у кромки черной угрожающей воды. Чтобы не утонуть, переплывая на левый берег, они выбросили в Днепр всё оружие, отстегнули подсумки с гранатами и побросали их в воду. Саша стащил с Иона правый сапог. Левый не без труда он снял сам. Босые, но в обмундировании, они вошли в холодную воду.

В воде через какое-то время, впервые за девятнадцать дней, боль в раненой ноге утихла. Они плыли молча, медленно, экономно расходуя силы. Вдруг судорога стянула левую икру. Ион был готов к этому. Он лег на спину, отстегнул английскую булавку от клапана кармана гимнастерки и стал покалывать ногу. Постепенно судорога отпустила его. Он пристегнул булавку и оглянулся. Саши рядом не было.

Его охватила паника, показалось, что кто-то за ноги тянет ко дну. Девятнадцать дней, пробираясь к Днепру по немецким тылам, они говорили только шёпотом. Но сейчас, забыв об осторожности, он отчаянно закричал:

- Саша!

Днепр молчал. Показалось, что вся вселенная должна была услышать его крик. Он испугался и стал звать уже тише. Саша не отзывался. Утонул, подумал Ион. Как же он не заметил? Тридцать один мальчик из двух девятых классов… И вот он остался один. Двадцать девять раз он ощущал боль потери. Но никогда еще она не была такой пронизывающей, как сейчас, в тридцатый раз.  (Саша не утонул в Днепре и не погиб на войне, по-видимому, их разнесло течением. Саша переплыл Днепр – у него было больше оснований думать, что утонул тяжелораненый Ион. Так же как Ион он опять воевал добровольцем и в 1942 году под Сталинградом потерял ногу).

Ион не знал, сколько времени он был в воде. Он плыл очень медленно, не боролся с течением. Если бы не холод, то не вылезал бы из воды, потому что в воде отдыхал от боли в ноге. Он плыл на спине, пока не коснулся дна. Оглянувшись, в нескольких метрах от себя увидел берег. Опираясь руками о дно, он выбрался из воды и растянулся на мокром песке.

Готов был лежать так вечность, если бы не холод и не мокрое обмундирование. Тишина была абсолютной, и вдруг услышал шаги. В нескольких метрах от берега донеслась немецкая речь. И через мгновение он увидел два черных силуэта в касках. Ион притаился, вдавив себя в песок. Немцы прошли на север, не заметив его.

И тут он заплакал, и слезы текли по его мокрому от дождя лицу. Никогда он не плакал, а только сжимал зубы, когда мама била его, восьмилетнего, смертным боем, подавлял слезы над могилами убитых одноклассников. Не заплакал даже, когда не стало Саши. А сейчас он плакал. Как могло случиться, что немцы оказались на левом берегу Днепра? Есть ли вообще фронт, идет ли еще война, или рухнула его страна? Почему он не оставил себе хоть одну гранату, чтобы утащить с собой на тот свет хотя бы одного немца?

Как-то ему удалось подняться на ноги. Он добрался до тропы, по которой только что прошли немцы, и, едва не теряя сознание от боли, пошел туда, откуда шли немцы. Вскоре он увидел окраину села. Подошел к ближайшей хате, лег животом на планку невысокого плетня и перекинул себя во двор. Боль пронзила всё тело. Ион потерял сознание.

Когда очнулся, увидел над собой огромного лохматого пса.  Он погладил его и, опираясь на пса, добрался до завалинки. Сел на нее почти у самой собачьей будки. Пес обнюхал его раненую ногу, потом зашел с другой стороны и положил голову на левое колено. Ион, почесывая собачье темя, лихорадочно оценивал обстановку. Немцы вышли из этого села и, несомненно, вернутся сюда. И в хате могут быть немцы. Ион без оружия и не может передвигаться. Единственный выход, — если на его стук выйдет немец, успеть впиться зубами в его горло и погибнуть сразу, без мучений. Другого решения он не видел.

Ион нерешительно постучал в окно. Никакой реакции. Тогда он постучал чуть громче. За стеклом появилось женское лицо, и через минуту приоткрылась дверь. Ион увидел старую женщину в длинной льняной рубахе, а за ней — такого же старого мужчину в кальсонах.

Они были шокированы тем, что пес не загрыз незнакомца. Так огромный лохматый пес оказал Иону неслыханную протекцию.  Потом Ион узнал, что это не пёс, а просто чудовище, и даже хозяйка, которая кормит его, не смеет к нему прикоснуться. И вот этот бес, не подпускающий никого к себе, как ласковый щенок, сидит, положив морду на колено незнакомого человека, который безнаказанно почесывает голову этому чудовищу.

Женщина растопила печь, не зажигая ни лампы, ни свечи. Потом они поставили посреди хаты деревянную бадью и наполнили ее теплой водой. Мужик велел ему раздеться. Ион залез в бадью, но прежде мужчина разрезал бинт, который превратился в веревку. Присвистнул, увидев раны. А еще он увидел, что Ион еврей, если только до этого у него были сомнения. Женщина вытащила из печи горшочек с мясом и картошкой. Ион в жизни своей не ел ничего более вкусного!

Потом тётка испекла в печи большую луковицу, разрезала ее пополам и приложила к ранам, укрепив половинки чистой белой тряпкой. С помощью мужика по приставной лестнице Ион взобрался на чердак. Там на душистое свежее сено ему постелили рядно, на которое он лег и тут же провалился в сон.

Он проспал более суток, и был очень голоден, но его уже ждала крынка молока и огромная краюха хлеба. Когда его снова перевязали, раны выглядели уже не так угрожающе. На следующий день под вечер мужик отвез Иона, переодетого в гражданскую одежду, к своему куму, километров за двадцать пять к востоку от их села. Возраст Иона был еще не армейский, но в нем могли разглядеть еврея.

Тем не менее, четыре или пять украинцев, рискуя жизнью, передавали Иона, как эстафету, с подводы на подводу, давали приют в своих хатах, кормили и перевязывали его. Он не помнил, где и когда они пересекли линию фронта.

В полевом передвижном госпитале под Полтавой на двадцать четвертый день после ранения, нога была в ужасном состоянии. Военврач решил ногу ампутировать. Ион категорически отказался. Перспектива остаться без ноги в шестнадцать лет была для него неприемлемой. Ведь он ещё собирался вступить в Берлин в составе победоносной Красной армии, хотя уже начал сомневаться в том, что получит букет цветов от благодарных немецких пролетариев.

Ион опасался, что его усыпят, сонного приволокут в операционную и отрежут ногу. Боялся, что ему подбросят снотворное в еду, и поэтому менялся едой с соседом! Ничего этого не произошло, но в отместку за отказ военврач стал лечить его зверским образом. Он протаскивал тампон из одного отверстия в другое и шуровал им в ране, как шомполом в канале ствола. Ион умирал от боли, извивался, как вьюн, подавляя крик. Потом, навсегда запомнив те муки, он не только во время операций под местной анестезией,  но, даже снимая повязки, старался не причинять боли. В детской клинике его маленькие пациенты присвоили ему самый высокий титул в его жизни: доктор Неболит.

Из полевого госпиталя Иона в санитарном эшелоне отправили в небольшой городок на Южном Урале, где еще не видели раненых. К месту назначения ехали почему-то очень долго. На станциях санитарный эшелон обычно загоняли между товарняками. Но как-то Ион проснулся среди ночи, когда сестричка будила его соседа. Санитарный эшелон стоял на первом пути у перрона маленькой станции. Их спешно выгружали ночью, чтобы не деморализовать местное население.

Перекочевавшие из полевого госпиталя в санитарный вагон солдаты рассказывали о командире легендарного взвода героических пацанов, не покидавших своих позиций, когда кадровые командиры и красноармейцы в панике бежали в тыл, или пачками сдавались в плен. Благоприятное впечатление на товарищей Иона по вагону производило то, что он ничего не прибавлял к этим разговорам, слушая их со стороны. Конечно, и ему хотелось кое-что рассказать и даже немного прихвастнуть. Но какие могли быть разговоры о героизме, когда немцы уже были в Смоленске.

Ион по-прежнему был убежден, что не мог не пойти на фронт. Но его начало мучить чувство вины перед мамой. Каково ей, одной, где-то в эвакуации, без сведений о ее единственном сыне? Нехорошо. Он выяснил, что в Бугуруслане функционирует информационный центр, в котором можно узнать адреса эвакуированных. Послал туда запрос. Ответ получил лишь через два месяца, хотя Бугуруслан находился на расстоянии нескольких часов езды от госпиталя, в котором он был. Сообщили, что у них нет сведений о его маме. Немцы бомбили даже санитарные поезда. Сколько платформ и вагонов с растерзанными телами мирных жителей пришлось ему увидеть в первые дни войны.

Пять с половиной месяцев провалялся он в госпитале после первого ранения. Выписали бывшего командира взвода в конце января 1942 года. На просьбу отправить его на фронт или хотя бы в запасной полк даже не отреагировали — малец. До призыва не может быть и речи об армии, а до призыва оставалось еще почти полтора года. Поэтому выписали его в никуда. Посоветовали до призыва в армию долечиться и пожить где-нибудь в Средней Азии. Там теплее. Дома у него не было. Город его оккупирован. Где находится мама, он не знал.Если нет сведений о том, что она в эвакуации, то… Так у него появился личный мотив мстить немцам — мама.

После выписки из госпиталя «в никуда» в продпункте на станции Актюбинск Ион случайно столкнулся с капитаном-пограничником Александром Гагуа, с которым был хорошо знаком. Он служил в Могилёве-Подольском в 21-ом погранотряде, а потом воевал в той же 130 дивизии. Капитан отправил его в Грузию, снабдив двумя письмами: к своему отцу и к председателю колхоза.

По пути из госпиталя на Южном Урале в Грузию Ион пересёк Казахстан, Узбекистан, Туркменистан, Азербайджан. И вот он, наконец, уже в Грузии, на окраине села Шрома, где жил отец Александра Гагуа.

У крайнего дома он увидел паренька по виду чуть старше его. Ион подошёл к нему и спросил, где живёт Самуэль Гагуа. Паренёк поинтересовался, зачем ему нужен Самуэль Гагуа. Ион объяснил, что он выписан из госпиталя после ранения. Что город, в котором он жил, оккупирован немцами. Что ехать ему было некуда. И его командир, капитан Александр Гагуа, направил его к своему отцу.

- Так Александр жив? — Вскричал паренёк.

— Конечно, жив. Вот от него письмо отцу. И ещё одно — председателю колхоза.

 Паренёк чуть не запрыгал от возбуждения.

 - Слушай, дорогой, зайдём ко мне. Понимаешь? С самого начала войны от Александра Гагуа не было вестей. А ведь он служил на границе.

— Да. Капитан служил в погранотряде в нашем городе. А потом каким-то образом оказался в нашей стрелковой дивизии, и мы воевали вместе.

 - Зайдём, дорогой. Меня зовут Кукури. Кукури Чхеидзе. Слегка отдохнёшь, и я провожу тебя к дяде Самуэлю.

Ион не отказался от отдыха. Кукури усадил его под мандариновым деревом. Он принес литровую бутылку «Боржоми». В ней оказалась не минеральная вода, а сухое красное вино. Ещё он принёс лаваш и небольшой кусок холодного мяса. Вино было чудесным. Кукури объяснил, что это домашнее вино «Джаная», что даже в бедных семьях его готовят не менее тысячи триста литров в год.

- Хорошее вино.

Его комплимент обрадовал Кукури. А Иону очень понравился Кукури. Он учился в десятом классе. Ион сказал, что, не будь войны, он бы тоже учился в десятом классе.

— Зато ты уже воевал. А меня призовут только осенью, когда мне исполнится восемнадцать лет.

Мандариновый сад кончался у обрыва. Кукури подошёл к самому краю, сложил ладони рупором и закричал во всю мощь своих лёгких. Из этого крика Ион уловил только одно слово — Самуэль. Приветливое эхо откликнулось от холмов, там, вдалеке, над обрывом. Откликнулось не только эхо. Началась перекличка. Ион понял ещё одно слово — Александр. Ему было очень интересно и вообще всё нравилось.

Они обошли ущелье и подошли к большому двухэтажному деревянному дому, возле которого уже собралась толпа. Сработало оповещение Кукури. Самуэля Гагуа Ион узнал бы без представления. Капитан был точной копией своего отца. Ион отдал Самуэлю письмо. Он прочитал и прослезился. Смахнул слезу, обнял и поцеловал Иона. Толпа стала что-то требовать. Периодически смахивая слёзы, Самуэль прочитал письмо вслух. Тут стали все обнимать и целовать Иона.

Содержание письма ему было известно. На пароходе из Красноводска в Баку он встретил старшего брата своего одноклассника. Он только что окончил танкотехническое училище и ехал на фронт с группой своих товарищей, среди которых оказался воентехник — грузин. Он прочитал письма, и Иону стало известно, что он просто героическая личность. А сейчас это узнал отец его командира и чуть ли не полсела.

Через некоторое время Ион стал работать в колхозе на тракторе. А изредка — на чайной фабрике. Так продолжалось до четырнадцатого июня.  Вечером к Самуэлю, у которого жил Ион, зашёл сосед и сказал, что в Натанеби он видел бронепоезд. Ион решил второй раз пойти добровольцем на фронт. Самуэль упорно уговаривал его не делать глупостей и жить спокойно до призыва в армию. Но утром пятнадцатого июня Ион тепло попрощался с ним и его домом.

На путях в Натанеби он увидел даже два бронепоезда: «Сибиряк» и «Железнодорожник Кузбасса». Он разыскал командира 42-го отдельного дивизиона бронепоездов майора Аркушу. Майор определил Иона в разведку, сказав, что там замечательные ребята. Вскоре Ион в этом сам смог убедиться. Это были сибиряки, в основном – добровольцы. В мирное время они служили в танковых войсках. Многие из них воевали на Хасане и в Халхин-Голе.

Они умели все: взобраться на телеграфный столб и подключить связь, заранее договорившись с дивизионом, какие провода будут задействованы; выполнить любую работу железнодорожника — от стрелочника и сцепщика до дежурного по станции и машиниста паровоза; поменять колеса бронеавтомобиля на железнодорожные и воевать на бронедрезине; разминировать и устанавливать мины. А однажды несколько часов они удерживали оборону в захваченном у немцев танке.

В течение нескольких недель Иону пришлось освоить их профессии. Но вот чему он никогда у них не научился – это навыку потомственных сибирских охотников. Даже корректировать огонь орудий бронепоезда они умудрялись инстинктивно. Быть достойным сверстников, с которыми он начинал войну, дело само собой разумеющееся. Но заслужить любовь разведчиков-сибиряков и стать их командиром, Ион считал куда почетнее, чем получить все награды, которые он потом получил.

И даже с такими людьми они всё равно отступали. В июле 1942 года дивизион вступил в бой под Армавиром. Никогда еще Ион не видел такого количества немецких танков. Бои были, пожалуй, самыми тяжелыми из всех, в каких ему пришлось участвовать. Он смотрел на товарищей по разведке с восторгом и удивлением.

В сентябре Ион случайно встретил на станции Докшукино маму мальчика, которого он хорошо знал по Могилёву-Подольскому. Эта встреча сказалась на судьбе Иона, поэтому о ней следует рассказать.

Пробегая по перрону, Ион увидел маленькую худенькую женщину. Она сидела у стены вокзала, съежившись от холода. Даже в танкошлеме, кожаной куртке и кожаных брюках Иону не было жарко. А на ней была только ночная сорочка. Когда Ион приблизился, она посмотрела на него и назвала его именем, которого он не слышал уже более года, и которое стал уже забывать. Так его называли в школе и на улице. Это имя, столь неправдоподобно прозвучавшее в той обстановке, внезапно остановило его.

— Ты не узнаешь меня?

Ион неуверенно сделал несколько отрицательных движений головой.

- Я мама Семы Мандельбаума. Но Семина мама совсем не была похожа на эту несчастную съежившуюся от холода женщину в ночной сорочке, прижавшуюся к кирпичной стене вокзала.

- Как вы сюда попали?

- Я удрала ночью из Нальчика. Меня подвезли сюда на дрезине и сказали подождать. Дрезина поехала в обратном направлении и не вернулась.

Ион видел эту дрезину. Она валялась в километре от семафора, искореженная немецким снарядом.

— Чего вы здесь сидите?

- Я жду поезд.

- Какой поезд? Немецкий? Немцы будут здесь через несколько минут.

- Боже мой! Что же мне делать?!

- Есть у вас какие-нибудь вещи?

- Нет, в таком виде, голая и босая, я удрала из Нальчика.

 Ион подошел к открытому окну комнаты дежурного по станции, в которой Егор безнадежно пытался связаться по селектору с какой-нибудь живой душой. Лучшего человека, чем сибирский охотник Егор, нельзя было найти для осуществления замысла Иона. Он познакомил Егора с мамой Семы Мандельбаума, и сказал, что она его

родственница, что ее следует одеть и на мотоцикле отвезти на станцию Муртазово.

Егор с сожалением посмотрел на Иона, как на недотепу, и заметил, что из Муртазово поездов нет. Отвезти ее надо в Беслан, а поскольку времени в обрез, он требует, чтобы ему не мешали выполнить приказ, и тут же исчез.

Вернулся он минут через двадцать, когда у северного светофора ребята взорвали появившуюся там немецкую дрезину. Он приволок два огромных узла и переброшенное через плечо котиковое манто такой красоты, что на мгновение Ион перестал слышать треск пулеметов. Прежде, чем он успел открыть рот, Егор угрюмо произнес:

- Слушай, командир, если ты начнешь сейчас проводить политбеседу о моральном облике бойца Красной армии, то знай, что ни у кабардинцев, ни у балкарцев, ни у осетин, ни у терских казаков сроду не могло быть такой штуки. Затем он вручил манто ошеломленной женщине.

Ион не стал проводить политбеседу, а только спросил, не убил ли он кого-нибудь, выполняя приказ.

 - Я не беру греха на душу.

 Он усадил в коляску мотоцикла, стоявшего здесь же на перроне, уже одетую женщину. — Гоша, организуй, пожалуйста, что-нибудь, чтобы у нее было хоть немного денег.

Егор безнадежно помотал головой и сказал: гляжу я на тебя, командир, и диву даюсь. В бою ты вроде вполне разумный человек. А так — дитя дитем неразумное. Ну, зачем ей деньги? Что ты на них купишь?

Он не продолжил мысли. Вдоль путей, рядом с перроном просвистела автоматная очередь. Егор быстро завел мотоцикл и укатил. Пригнувшись, Ион побежал к сторожке, где ребята уже вступили в бой. Под вечер Егор приехал на станцию Плановская. Оставшиеся в живых разведчики ужинали в спокойной обстановке. Оборону заняла подошедшая пехота.

Медленно пережевывая баранину, Егор сказал, что в Беслане он усадил Семину маму в товарный вагон эшелона, который завтра будет в Баку. Он посоветовал ей на всякий случай перебраться на восточный берег Каспийского моря.

В Беслане, где располагалась база бронедивизиона, у Иона состоялась ещё одна встреча, которая ему запомнилась надолго. Пока бронепоезда проходили экипировку  разведчики отдыхали в своём вагоне. В один из таких дней Ион увидел цыганку, которая шла по осыпающейся гальке, а за ней выводок грязных, измученных и худых детей. Цыганка тоже была истощенной. Увидев Иона, она остановилась.

– Хорошенький, дай погадаю.

Ион рассмеялся. Хорошенький! Додуматься до такого!

– Не надо гадать. Погодите, я вам чего-нибудь вынесу. Он зашёл в своё купе, взял со столика буханку хлеба и вынес цыганке. На её глазах появились слёзы. Дети посмотрели на него как на существо неземное. Буханка хлеба в ту пору. Но ведь их шестеро. Таких голодных. Ион знал, что значит быть голодным!

– Хорошенький, дай руку. Погадаю тебе. Хорошее у тебя будущее, хоть и трудное.

Права оказалась цыганка: хорошее и долгое было у Иона Дегена будущее, до предела заполненное любимым трудом, несмотря на тяжелейшие ранения. Потому и встреча с цыганкой оставила яркий след в его памяти.

Потом начались такие бои, что можно было забыть даже собственное имя. Они отступали от Армавира до Эльхотово в Северной Осетии. Там Ион снова был тяжело ранен  пятнадцатого октября 1942 года — в плечо, грудь, живот и вторично в правую ногу. Из полевого госпиталя в Орджоникидзе его через пылающий Грозный повезли в азербайджанский Кировабад.

Госпиталь располагался в помещении бывшей школы. Классные комнаты переоборудовали под палаты. Вместе с Ионом в палате лежало шестнадцать человек. Он оказался самым молодым раненым. Все раненые — из Северной группы Северокавказского фронта, поэтому некоторые фронтовые биографии были хорошо известны им, и к Иону они относились даже лучше, чем он мог ожидать.

Раны заживали быстро. Скоро он уже разгуливал по госпиталю на костылях. 31 декабря, в канун нового 1943 года его выписали из госпиталя. Новый год Ион встретил в одиночку, в вагоне поезда, идущего в Тбилиси.

Его направили в 21-й учебный танковый полк, который на скорую руку «испекал» танковые экипажи для маршевых рот. Патриотизм и желание побыстрее вступить в бой с врагом стимулировали в этом полку тем, что солдат почти не кормили! Давали только какое-то варево из заплесневевшей кукурузы. От голода люди в полку разве что не пухли.

Через несколько дней Иона вызвали в штаб полка и объявили, что его направляют в военное училище. Собрали команду будущих курсантов — 150 человек из бывших фронтовиков, на дорогу выдали сухой паек — соленый рыбец без хлеба. Они прибыли в 1-е Харьковское танковое училище имени товарища Сталина, дислоцированное в Чирчике, в Средней Азии.

Из фронтовиков была создана одиннадцатая курсантская рота. Эта рота средних танков стала первым набором фронтовиков. Все – с Северокавказского фронта. Их рота была в училище на особом положении — им позволяли то, что не разрешалось обычным курсантам, ещё не вкусившим прелести фронта. Главное, — им чаще давали увольнительные в город. Ион в роте почитался ветераном, дважды раненым.

Они рассчитывали, что попали в училище только на полгода, но учеба растянулась на тринадцать месяцев. Училище было большим: 16 курсантских рот, по 125 курсантов в роте. Обучали их на старых танках БТ и на Т-34, но в начале 1944 года, незадолго до выпуска, в училище пришли новые танки — Т-34-85. Вождение отрабатывали на танках БТ-7, на каждый взвод выделялась одна такая машина. За все время учебы Ион всего лишь три раза стрелял из танка. Жесткая дисциплина, муштра, которая «могла очень пригодиться» на командирском сидении. Хотя 11-й «фронтовой» роте делали определенные послабления и в этом плане.

Лучше обстояло с теоретическими занятиями. Особенно по материальной части танка. Лейтенант Коваль с самого начала объяснил, что эти знания не просто необходимы офицеру-танкисту как залог победы, они — весомый фактор, увеличивающий шанс танкиста остаться живым.

- Скоро вам представится возможность вспомнить правдивость моих слов. Объём информации, которую вы получите у меня, огромен. Запомнить всё невозможно, даже имея гениальную память. А многое из того, что вы услышите от меня, вам придётся вспомнить в боевых условиях. Кроме того, другого источника этой информации у вас не будет. Поэтому я вам рекомендую завести талмуд. Это блокнот, в который вы запишете все полученные у меня данные о регулировке приводов к двигателю и трансмиссии, всё, касающееся эксплуатации машины и так далее. В других частях талмуда вы запишете всё, что получите у преподавателей огневой подготовки, тактики, топографии и всего другого, без чего офицеру-танкисту не выжить. Вот как Ион впервые услышал слово талмуд.

Ион приобрёл пухлый блокнот, который к окончанию училища заполнился необходимыми записями по обслуживанию и пользованию всего, чем начинён броневой корпус танка. И на фронте он пользовался своим талмудом много раз, не забывая мысленно поблагодарить лейтенанта Коваля. Наверное, какой-то еврей, курсант или уже офицер, которому, в отличие от Иона, было известно, что значит Талмуд, назвал так блокнот, в котором было всё необходимое танкисту, всё, без чего танкист действительно не мог выжить? До последнего ранения талмуд хранился в правом кармане его брюк, потом пропал.

В училище Ион предпринял еще одну попытку узнать что-нибудь о своей маме. Снова написал в Бугуруслан и снова получил ответ, что у них нет никаких сведений. В начале весны 1944 года сдавали выпускные экзамены в училище: тактика, топография, техника, вооружение, вождение танка. Экзамены по огневой подготовке были теоретическими. Получили погоны младших лейтенантов. Иону вручили удостоверение – «Окончил с отличием».

После окончания училища младший лейтенант Ион Деген оказался в Нижнем Тагиле, где ему предстояло получить танк и сформировать экипаж. Новоиспеченные офицеры сами участвовали в сборке своих машин. На конвейере, в основном, работали женщины и подростки, почти дети.

В группе младших лейтенантов оказались шестеро друзей Иона. И все они тридцать первого мая попали на завод, делавший снаряды для танковых орудий. На заводе спирт тёк рекой, но вынести даже каплю спирта было невозможно. В цехах спирт не пили. Работавшие там женщины и дети мечтали только о еде. Говорили, что их тошнит от одного запаха спирта. Молодые лейтенанты тоже не были сыты, но этот запах лишь распалял их аппетит.

Они сами вывозили снаряды и комплектовали ими танки. Не без труда им удалось извлечь снаряд из гильзы, высыпать из неё порох, хорошенько промыть, в том же спирте, и заполнить гильзу спиртом, а затем тщательно закупорить её снарядом, как бутылку пробкой. Снаряд без проблем вывезли вместе с другими снарядами. Так у них оказалось два литра чистого спирта на шесть человек. Но закуски в учебно-танковом полку, к которому их приписали, могло хватить небольшому количеству воробьёв, которых в Нижнем Тагиле не было.

В танковом училище Ион промышлял изготовлением парадных пряжек для переделки солдатских ремней в офицерские. Но ещё большим спросом пользовались его ножи, изготовленные из отличной стали самолётных расчалок. Сталь он отпускал, вытачивал хорошее красивое лезвие и закалял его в машинном масле. Рукоятку делал наборной. Для себя он сделал не рукоятку, а произведение искусства. Сказались гены его предков-оружейников. Нож вызывал всеобщее восхищение. И вот этот нож он продал за восемьсот рублей и купил на все деньги две буханки хлеба, которые вместе с солью и были закуской к двум литрам спирта.

Так отпраздновали его девятнадцатилетие. Наутро после этих «сытых» именин Ион ощутил ещё и моральное послевкусие из-за украденного снаряда. Он ведь видел, кто и в каких условиях делает эти снаряды. О сворованном спирте он не подумал. Возможно, потому что не видел, кто и как его производит.

Через несколько дней, получив новенькие танки в Нижнем Тагиле, их погрузили на железнодорожные платформы, и маршевая рота — 30 танков — одним эшелоном выехала на фронт. Личное оружие они получили уже в бригаде.

Экипаж, четыре человека, которых получил Деген, в танковом учебном полку здорово поморили голодом, но мало чему научили. У Иона не было претензий только к командиру орудия, тот стрелять умел. Механик-водитель имел всего восемь часов вождения танка. Но, кроме плохой профессиональной подготовки, экипаж был физически истощен. Ион с тоской смотрел на своего башнера и думал, как такой доходяга будет в бою, в неописуемой тесноте, на ходу танка заряжать орудие пятнадцатикилограммовыми снарядами? Где он силы возьмет одной рукой вытащить снаряд из чемодана?

Как накормить экипаж, постоянно думал Ион? Перед погрузкой он увидел на эстакаде пустой запасной бак для горючего. Он подобрал этот бак и залил его газойлем. У кранов с газойлем не существовало никакого контроля. Спрятали этот бак под брезент, и в дороге меняли его как «керосин» на продукты: сметану, творог, молоко и хлеб.  Благодаря этому «керосину» экипаж Дегена отъелся. Ребята ожили, у них появился интерес к жизни.

Под Смоленском эшелон разгрузили, и колонна маршевой танковой роты дальше пошла своим ходом. За несколько дней, пока они кочевали вслед за фронтом, Деген смог подтянуть экипаж в плане боевой подготовки. Когда перед отправкой в бригады им устроили тактические занятия и боевые стрельбы, Ион остался доволен своим экипажем.

Деген попал во 2-ю отдельную гвардейскую танковую бригаду прорыва 3-го Белорусского фронта. Бригадой командовал подполковник Ефим Евсеевич Духовный. Эта знаменитая бригада была фронтового подчинения и не входила в состав какого-то определенного танкового корпуса. В её составе было 65 танков в трех танковых батальонах, мотострелковый батальон, батарея ПТА, рота связи, разведчики, санвзвод и ещё много других мелких подразделений.

Большинство экипажей сразу же перетасовали. Приходили командиры рот и набирали себе в старые экипажи «новичков». Но экипаж Дегена по прибытию в бригаду не тронули и не «разобрали на запчасти». Попал он во взвод лейтенанта Бородулина, которого через несколько дней тяжело ранило. Инструктаж новому пополнению всегда давался очень поверхностный.  Звучали в основном две фразы, первая: «Война научит», и непосредственно перед боем говорили: «Делай, как я!».

Бригада использовалась в начале наступления исключительно для прорыва обороны противника любой ценой, и поэтому несла огромные потери в каждой наступательной операции. Термин «любой ценой» для начальства означал потерю техники, а для танкистов — самоубийство.

В брешь, проделанную бригадой в обороне противника ценой собственного уничтожения, устремлялись подвижные соединения. А бригада, от которой оставались только тыловые подразделения, отводилась на переформирование, готовясь к новой мясорубке. По сути дела, это была бригада смертников, и пережить в ней два наступления для танкиста было практически нереально.

Батальон, в котором служил Ион, был ударным, то есть именно он шел впереди атакующей бригады. А его взвод в этом батальоне выделялся в боевую разведку, назначение которой — вызвать на себя огонь противника, чтобы идущие за ним танки могли увидеть и подвить огневые средства немцев.

После того как Деген выжил в летнем наступлении в Белоруссии и Литве, его назвали за живучесть Счастливчиком. Но новичкам в бригаде никогда не говорили, в какую «веселую» часть они попали, чтобы лишний раз не расстраивать людей… Это позже новички уже сами понимали, что их будущим займутся только два «наркомата»: наркозем и наркомздрав…

Восемь месяцев Ион Деген прослужил в этой бригаде на острие танковых атак – это целая эпоха на войне, когда жизнь считалась на минуты. Закончилась эта эпоха для лейтенанта Дегена только в пятом наступлении в январе 1945 года, да и то на девятый день. Закончилась тяжелейшим ранением, признанным не совместимым с жизнью.

***

Знаменательный случай произошел летом 1944 года, когда Дегену довелось пообщаться с маршалом Василевским. После тяжелых боев прорыва между Витебском и Оршей их батальон застрял на восточном берегу Березины. Заместитель командира батальона по строевой подготовке приказал Иону найти переправу. Задание было невыполнимым. Березина не имела брода. Переправы по мостам тщательно регулировались. И, конечно, не младший лейтенант должен был согласовать очередность и порядок переправы.

Так капитан решил отыграться за то, что однажды, когда после допроса он ударил ногой пленного немца, Ион буркнул: немцев надо бить в бою, а замкомбата в бою он не видел ни разу.    

Не надеясь на удачу, на танке Ион поехал в Борисов, где саперы уже восстановили мост. Ему на танке не понадобилось шоссе, забитое до невозможности, и поэтому удалось приблизиться и остановиться в нескольких метрах от моста. У въезда стоял регулировщик, — не девушка и даже не младший офицер. Полковник! Ни разу Ион такого не видел.

Этот высокопоставленный регулировщик даже не захотел разговаривать с ним.

- Танки? Не может быть и речи, пока не разгрузим шоссе от этого столпотворения.

И тут случилось чудо. Откуда-то сбоку появился маршал Василевский. Ион сразу узнал его. Круглолицый, с чубчиком, зачесанным набок.

- Вы что, полковник, подводами собираетесь воевать?

- Сколько танков? -  Спросил он Иона.

— Двадцать один, товарищ маршал Советского Союза!

- Сколько времени вам понадобится, чтобы подойти к мосту?

- Сорок минут, товарищ маршал Советского Союза!

 Василевский улыбнулся.

 - Пропустите их немедленно, полковник.

 - Благодарю вас, товарищ маршал Советского Союза!

 - Ион приложил кисть к дуге танкошлема. Василевский снова улыбнулся и подал ему руку. Наверно от неожиданности, от накала переполнивших его чувств, от радости, что сказочно, невероятно разрешилась эта неразрешимая проблема, он сжал маршальскую руку сильнее, чем следовало.

 - Ого! — Сказал Василевский и сделал движение, словно стряхивал пожатие.

- Давай, младший лейтенант, гони сюда танки.

Ион ехал в расположение батальона, не в состоянии поверить в удачу. Ему показалось, капитан был недоволен, когда он доложил ему, что ровно через тридцать минут они должны быть у моста в Борисове. О протекции маршала Василевского, о потрясающем везении он не сказал ни слова.

***

В начале летнего наступления 1944 года взять Вильнюс с ходу не удалось. Войска продолжали наступать к Неману, оставив Вильнюс в окружении. Обескровленная танковая бригада, в которой служил Деген, получила приказ штурмовать город. Танки были уже западнее Борисова.

Поскольку тылы застряли за Березиной, танки оказались без горючего и без боеприпасов. Жалких остатков едва хватило экипировать только три танка. Командир батальона объяснил Дегену, что его взводу оказано высокое доверие — он будет представлять бригаду в боях за Вильнюс. То есть, задача шестидесяти пяти танков взваливалась на три тридцатьчетверки.

Без единого привала, по грунтовым дорогам и просекам прошли более двухсот километров и остановились перед штабом стрелкового корпуса. В литовском фольварке все дышало благополучием и достатком. В этом фольварке генерал-лейтенант со своим штабом тоже излучал благополучие.

Он спокойно выслушал доклад, критически оглядел Дегена с ног до головы.

- Это и есть знаменитая Вторая гвардейская танковая бригада, которая должна обеспечить мне взятие Вильнюса?

Ответа не последовало.

- Ну, что ж, - сказал генерал, - бригада так бригада. Отдыхайте, ребята. Утро вечера мудренее.

Они вышли из штаба и направились к танкам, не понимая, зачем надо было, сжигая резиновые бандажи катков, так гнать. Вечером, из разговоров возле штаба, поняли, что происходит. В Вильнюсе шли бои между поляками и немцами. Поляками,  подчинявшимися лондонскому правительству. Советские войска ограничивались тем, что не давали немцам вырваться из кольца.

Рано утром Ион получил приказ прибыть в распоряжение командира одного из полков 144-й стрелковой дивизии. Командир полка объяснил ему обстановку. Он уверенно заявил, что перед ними примерно шестьдесят немцев, два орудия и один-два танка.

Ион не придал значения словам командира полка. А через пять дней, когда только в плен сдались более пяти тысяч солдат и офицеров, а сколько ещё было убито, понял цену полученной информации.

Трудно было воевать в городе. Танки расползлись по разным улицам. Они не видели друг друга. Радиосвязь работала плохо. Два немецких орудия, упомянутых командиром полка, по-видимому, размножались делением. Снаряд ударил в правую гусеницу танка Дегена. По крутой дуге, оставляя разбитую гусеницу, танк вполз в палисадник. Осмотрев машину, поняли, что без ремонтников не справиться.

Оставив свой экипаж, Ион пошел разыскивать танки и увидел группу вооруженных людей с красно-белыми повязками на руках. Это были поляки. Он подошел к ним и обратился к старшему по званию, не нужна ли им помощь танка. Полякам понадобилось какое-то время, чтобы догадаться о непричастности Иона к решениям командования не помогать полякам, подчинявшимся лондонскому правительству. У полковника от неожиданности даже заблестели слезы на глазах. Он попросил очистить улицу от немецких пулеметчиков. Ион ответил, что попробует, и побежал к танку. Поляк окликнул его: «Как ваша фамилия?» — «Деген». Тот кивнул адъютанту, чтобы записал.

Ион приказал командиру машины взять команду над его подбитым танком и занял место в его танке. Почему он не воспользовался шансом уцелеть до следующих боев? Тем более у него еще дрожали поджилки, после того, как снаряд угодил в гусеницу. А мог бы чуть левее и выше. Ведь он же мог приказать командиру машины поддержать батальон, а самому остаться в безопасности, ожидая ремонтников.

Танк пересек небольшую площадь, проехал сквозь высокую тесную арку, справа примыкающую к церкви, а слева — к жилому дому, и стал спускаться по улице, идущей к реке. В полуподвале находился командный пункт штурмующего батальона, в котором в тот день, 8 июля 1944 года, оставалось для штурма семнадцать бойцов.

Капитан, командир батальона, ознакомил Дегена с обстановкой и поставил задачу.

Ночью Ион отправился на поиски третьего танка. Командовал им его товарищ по училищу младший лейтенант Соловьев. Его танк поддерживал штурм соседнего батальона.

Они договорились о взаимодействии в обстановке, когда каждый из них должен был считаться танковым батальоном. В ту ночь Ион в последний раз видел Ваню Соловьева. На следующий день они нашли его обугленное тело у стены дома, за которым, по-видимому, он надеялся спрятаться, когда выскочил из горящего танка.

Разобрав камни тротуара, выкопали могилу и похоронили сгоревший экипаж.

Уличные бои – это ужас: рушатся здания, трупы на брусчатке, на тротуарах, истошные вопли раненых, бессмысленность потерь.

Вперед, мать вашу…! Если через двадцать минут не возьмешь мне этот … дом, застрелю к … матери! На третий день не осталось ни одного из семнадцати человек штурмующего батальона. Повара, писари, ординарцы, связные были вооружены огнеметами и брошены в бойню, чтобы медленно, но неуклонно, из дома в дом, из улицы в улицу приближаться к реке.

У Дегена не было никакой связи с бригадой. Он не знал о том, сколько дней или недель продлятся эти уличные бои.  Не знал, имеют ли они право на передышку. Ему оставалось командовать танком непосредственной поддержки пехоты, скупо поддерживая батальон огнем двух пулеметов и тысячу раз взвешивая, может ли он позволить себе еще один выстрел из пушки. А еще гусеницами давил орудия, которые немцы установили на перекрестках.

То есть, он делал то, что можно было сделать. Они метались от перекрестка к перекрестку, давя одно орудие, чтобы тут же увернуться от другого, и, в конце концов, 12 июля заблудились в путанице улиц. Ион по карте города попытался сообразить, где они находятся. Но не было ориентира. Почти без боеприпасов. Горючее на исходе.

А тут еще на корму танка взобрались два немца в эсэсовской форме. Ион услышал скрежет металла на крыше командирской башенки. Сквозь заднюю щель он увидел, что немец пытается чем-то открыть люк. Обычно воевали, не закрывая задней половины люка. Но в городе, где обстреливают сверху, люк пришлось закрыть. При этом возникает другая опасность. Если танк подобьют, надо, чтобы за шесть секунд из командирского люка выпрыгнули два человека.

И тут произошло самое невероятное: артиллерийский младший лейтенант рассказывал, как пять дней они дрожали при мысли о немецких танках. И вот на несчастную пушку мчится танк с немецким десантом на корме. Смертельная опасность помогла расчету за считанные секунды развернуть орудие на девяносто градусов. Но эти секунды спасли жизнь экипажу Дегена.

До пушки оставалось менее пятидесяти метров. Механик-водитель  через свой люк выдал такую матовую фиоритуру, какую улицы Вильнюса не слышали со дня своего основания. Где-то вверху затрещал автомат. Пули застучали по крыше башни и по корме. Танк остановился перед орудием. Ион выбрался через люк башнера и попал в объятия ликующего младшего лейтенанта.

Деген спустился в полуподвал к командиру стрелкового батальона и узнал, что им больше не нужна его помощь. Полк подошел к реке. Когда Ион выбрался из полуподвала и вышел на улицу, у танка собрались люди в рваной гражданской одежде с красными повязками на руках. Партизаны. Он подошел к партизанам и услышал, что все они говорят на идише. С трудом подбирая слова забытого им языка, он спросил, кто они.

Что тут началось! Они чуть не разорвали его на куски. Каждый хотел его обнять, пожать руку. Мало того, что он командир советского танка, так он еще аид!

Ребята Дегена достали бачок, и вместе с партизанами выпили трофейный спирт за встречу, за победу.

В Вильнюсе к Дегену доставили взятого в плен командира танкового батальона дивизии СС в звании капитана. Он некоторое время с насмешкой наблюдал за тем, с каким трудом Деген строит немецкие фразы, и вдруг ответил на вполне приличном русском языке. Он сообщил, что часть танков немецкого батальона выскочила из окружения северо-западнее Вильнюса. Его танк «Тигр» был подбит, а командир немецкого танкового батальона с двумя членами экипажа вернулся в город.

Пленный, 1913 года рождения, окончил Венский университет, а в 1933 году из идейных соображений вступил в Национал-социалистическую партию.

- А вы знаете, что я еврей? — с вызовом спросил Деген.

- Ну и что? Я знаю, что вы из Второй гвардейской танковой бригады, и догадываюсь, что вы коммунист. Этого уже достаточно, чтобы вас убили, если бы вы попали в наши руки. То, что вы еврей, к этому ничего не прибавило бы.

- Но вам-то добавляет унижения, что вас допрашивает еврей и что ваша жизнь полностью в руках еврея?

- Большего унижения, чем отступление из-под Витебска, а до этого от Москвы, мне уже не пережить, — сказал немец. – А то, что вы еврей, для меня лично не имеет значения. Большинство моих друзей в Венском университете были евреями. Нескольких из них после 1938 года мне удалось переправить в безопасную эмиграцию. Некоторые не хотели поверить моему мнению о том, во что выродится идея национал-социализма. Увы, все эти социализмы, и национал, и марксо-ленинский, клок сена на оглобле повозки, в которую запряжена подыхающая кляча.

Деген схватился за парабеллум. – Немецкий капитан улыбнулся и сказал:

- Вам, по-видимому, нет еще двадцати лет. В вашем возрасте я тоже слепо верил. Поверьте мне, после войны вы перестанете гордо заявлять, что вы еврей. Тоталитаризм – коричневый или красный – все равно. Если вы уцелеете, вы увидите, как расцветет антисемитизм в вашей стране. Все эти «измы» не оставляют места человеку.

Почему-то Деген не смог нажать на спусковой крючок парабеллума. И хотя он обозвал себя слюнтяем, но приказал солдатам отвести капитана в штаб полка. Сделав несколько шагов, капитан остановился.

- Младший лейтенант, возьмите это на память. – И протянул Иону автоматическую ручку удивительной красоты.

Пройдет много лет, Деген с женой и с сыном будут в Вильнюсе, и Ион узнает то место, где он воевал пять дней, — это было еврейское гетто. Значит, не случайно пришли тогда еврейские партизаны? Все не случайно.

Утром 13 июля утихли бои. В Москве прогремел салют — двадцать залпов из двухсот двадцати четырех орудий в честь взятия Вильнюса. В приказе Верховного Главнокомандующего среди особо отличившихся частей назвали Вторую отдельную гвардейскую танковую бригаду и добавили к ее многочисленным титулам звание Вильнюсской за то, что из восемнадцати танковых взводов бригады воевал только один, а еще точнее — из шестидесяти пяти танков воевали только три танка.

Комбат гвардии майор Дорош заикнулся в штабе бригады, что лейтенант Деген за Вильнюс заслуживает звезду Героя, и он, комбат, просит разрешение на заполнение наградного листа на ГСС на его имя. Писарь рассказал Иону, что замполит Смирнов «лег костьми поперек стола», чтобы не допустить подобного представления, да и весь политотдел бригады подключил к этой «борьбе за чистоту геройских рядов от всяких там Дегенов».

***

Во втором наступлении из подбитого танка Деген не смог выбраться самостоятельно. Всё… Конец… Истекли шесть секунд, в течение которых ещё был шанс выскочить из горящего танка. Уже загорелось сидение. Обожгло ягодицы и бёдра. Он не мог поднять крышку люка слабеющей рукой. Всё… Дым горящей газойли сдавил горло…

А дальше слабеющим сознанием он уже не понимал, был ли он ещё жив, или всё это привиделось ему уже после смерти? Передняя крышка люка сама откинулась, и на фоне августовской тучки появилась голова ангела. Всё…

Когда он открыл глаза, ангел сидел рядом с ним, лежащим на траве метрах в тридцати от горящего танка. Ангелом оказалась невысокого роста красивая девушка с погонами младшего лейтенанта. А у  ног её на траве лежал автомат, а не санитарная сумка. Да и погоны были не узкие, не медицинские. До него, наконец-то, дошло, что ангел,  младший лейтенант, не медичка. 

Он всё ещё не мог понять, как оказался тут. Неужели эта маленькая девушка смогла извлечь из башни больше семидесяти килограммов живого веса? А как она спустила эти килограммы с высоты двух с половиной метров? Как оттащила  от горящего танка?

Подошли солдаты. Человек десять. Половина из них в маскхалатах. Он понял — это разведчики. Пожилой сержант с некоторым смущением сказал:

– Ну, ты даёшь, командир. И как это ты успела? А мы ведь залегли, когда по танкам открыли огонь. Виноваты.

– Ладно… Вы лучше снимите с него комбинезон. Сергей, дай-ка мне пару индивидуальных пакетов.

Но индивидуальные пакеты не понадобились. Из тыла примчался батальонный военфельдшер, лейтенант медицинской службы Паньков, и санитар из его взвода. Они распороли комбинезон, брюки и перевязали оба бедра у самого паха. Добро, разведчики со своим младшим лейтенантом уже ушли. Надо же! Совсем ещё девочка – командир взвода разведки!

На следующий день бригаду вывели из боя. В их батальоне осталось два танка.

Деген отказался от направления в госпиталь. Даже в санвзвод бригады не обратился. Ожоги на ягодицах зажили быстро, а на внутренней поверхности бёдер не заживали. Ходить приходилось враскорячку. По всем признакам до следующих боёв ещё далеко. Ни танков, ни пополнения. Он был уверен, что до следующих боёв будет в порядке.

***

Мужество и другие качества Иона проявлялось не только в бою, но и в других эпизодах. Когда летнее наступление в Белоруссии и Прибалтике выдохлось, танкистов отвели в тыл, и они поселились в роскошном имении. В промежутках между боями службы, не проявившие себя в боях, стремятся продемонстрировать свою значимость. Вот и в тот раз майор, начальник СМЕРШа бригады пригласил всех офицеров на суд чести. В общем-то, действительно, произошло ЧП: гвардии лейтенант Александр Ермолаев вступил в преступную связь с гвардии младшим сержантом Осиповой, и это послужило причиной её смерти, — начал майор.

Затем доктор, начальник бригадного медсанвзвода зачитал протокол: «В результате полового акта от шейки матки был оторван задний свод влагалища. Инфекция оттуда попала в брюшную полость. Начался перитонит – воспаление брюшины. С этим диагнозом пострадавшую отправили в медсанбат дивизии. Там её срочно прооперировали и эвакуировали во фронтовой госпиталь. Но по пути в госпиталь она умерла от интоксикации».

По просьбе начальника штаба бригады предоставили слово Ермолаеву. Саша, смущаясь, заикаясь, рассказал так, что мало кто понял. Деген и лейтенант Сердечнев учились вместе с Ермолаевым в танковом училище и знали о некоторых его особенностях. Нужно было рассказать о них, чтобы спасти Сашу от трибунала. Лейтенант Сердечнев был на девять лет старше Иона, и его выступление могло бы выглядеть более солидно. Но он попросил выступить Иона, как более грамотного.  Деген поднялся и попросил слова. Комбриг и все его соседи оглянулись и посмотрели на него.

Ион рассказал, что Ермолаев болеет булимией (неуёмное чувство голода) и официально получает два пайка. Но есть у Ермолаева ещё одно несоответствие, — у него половой член неимоверных размеров. И тут сержант Осипова захотела…, в общем, вы понимаете. Это, примерно то же, что на тридцать четвёрку установить пушку-гаубицу калибром 152 миллиметра.

Когда возвращались из штаба бригады в расположение батальона, командир батальона положил руку на плечо Дегена и сказал:

– Спасибо, Счастливчик. Мужество в бою не самое главное мужество.

Вскоре танкистов попросили из того роскошного имения — свои. Там разместили штаб стрелкового корпуса. Танкисты построили землянки. Оборудовали их. Прихватили кое-что из имения. Ион взял картину — Мадонну Боттичелли. Это капитан-инженер, который был очень культурным человеком, сказал им, что Мадонну написал Боттичелли. Ему понравилось, что из всего барахла, которого в имении было так много, что глаза разбегались, Ион выбрал именно эту картину.

В восьмом и в девятом классах Ион собирал открытки с репродукциями картин. Но Боттичелли ему не попадался. Все больше Шишкин и Бродский. В больших городах он не бывал. Читал, что есть картинные галереи. Может быть, это имение и было картинной галереей? Чего только там не было навешано…

Иногда по ночам, когда землянка вздрагивала от близких разрывов, Ион просыпался, включал свой трофейный фонарик и смотрел на Мадонну. Ребята поглядывали на него и молчали. Если бы посмотрел он на фотографию какой-нибудь девушки, они бы растрезвонили по всей бригаде, что, мол, Счастливчик наконец-то втюрился. А тут ведь картина. И ничего — молчали.

 «В имении, оставленном врагами,

Среди картин, среди старинных рам

С холста в тяжелой золоченой раме

Мадонна тихо улыбалась нам».

 

Вдруг нагрянула комиссия из политуправления фронта. Спустился в землянку полковник. Дородный такой, как мебель, притащенная из имения. За ним — дежурный по бригаде и еще два офицера из политотдела.

Деген скомандовал, доложил. Постарался показать выправку. Смекнул, что полковнику придется по вкусу. Осмотрел он землянку, вроде, с одобрением, и собрался уже уходить. И вдруг глаза его выкатились наружу. Пальцем только тычет в картину и молчит, задыхаясь от гнева. А Мадонна улыбается. Хорошо так улыбается. Держит на руках младенца и улыбается.

И никто еще ничего не понимает. И офицеры из политотдела тоже не понимают.

И тут, наконец,  вывалилось из полковника:

- Кто разрешил икону в офицерской землянке?

Причем тут икона? И вообще, какая может быть икона у еврея? Да еще такого убежденного атеиста. Но Ион ещё и рта раскрыть не успел, как полковник выхватил финку из-под полы кителя, кинулся на лежанку и по Мадонне ножом. Ион аж ахнул, будто в него финку всадили.

А дальше произошло следующее: капитан-инженер подошел к полковнику, страшный такой, бледный. И вдруг каак врежет! Полковник так и рухнул. Даже не согнулся ни в одном суставе. Лежит полковник, не движется, — живой он, или мертвый? Все оцепенели. Шутка ли! Капитан полковнику прилюдно дал по морде!

Когда всё же полковник вскочил и выхватил пистолет, тут Деген пришел в себя. Рана, нанесенная Мадонне, так у него болела, что ни о какой субординации уже не могло быть и речи. В такой ситуации уже не соображают, кто лейтенант, а кто полковник. Забрали пистолет. Руки скрутили. Связали буйвола телефонным проводом и привалили к ножке стола.

Политотдельцы сообразили, что, если озверели офицеры из экипажей, то лучше не иметь с ними дела. Ион даже не заметил, как они исчезли из землянки. Часа через два явился сам член военного совета, генерал-лейтенант. А с ним — комбриг. И еще много большого начальства. Только тогда развязали полковника. Хотел он что-то сказать генералу, но тот очень нехорошо посмотрел на него. Не хотел Ион, чтобы на него так посмотрели.

Капитан всю вину взвалил на себя. А генерал только укоризненно покачал головой и сказал совсем не то, а главное, не так, как можно было бы ожидать в данном случае:

- Как же это вы, интеллигентный человек, могли допустить, чтобы картину Боттичелли гноили в этой сырости?

Генерал приказал не прикасаться к картине. И все ушли из землянки. А к полудню следующего дня в землянку ввалились два веселых москвича в полувоенной форме. Художники-реставраторы. Сказали, что генерал-лейтенант самолетом срочно доставил их на фронт. Стояли они перед распоротой Мадонной, много разных слов непонятных говорили. Поругивали слегка Иона, но выпить не отказались. Потом с двух сторон залепили картину чем-то пахнущим медом, заколотили в небольшой плоский ящик и увезли. До самого наступления не было для Иона места постылее той землянки. А как он любил ее до этого случая! Как украшала ее картина!

***

Третий танк, в котором воевал Ион, был подбит «тигром». В сгоревшем танке, в месиве на снарядных чемоданах нашли его погоны. Это были ровненькие запасные погоны, а не те, помятые, которые на его гимнастерке. Вот и решили, что и его останки в этом месиве.Осенью 1944 года он стоял перед своей могилой. Метровый фанерный обелиск был увенчан прямоугольной таблицей, на которой выгравировали имена и фамилии всех членов экипажа сгоревшего танка.

Но в могиле покоились только три танкиста. Ион и механик-водитель успели выскочить из горящей машины. Перебегая из воронки в воронку, наполненные водой, они добрались до кладбища и укрылись в большом склепе. Едва они прикрылись изнутри массивной металлической заслонкой, к склепу подошел немецкий танк. Может быть даже тот самый «тигр», который поджег их. Даже дыханием они боялись выдать своё присутствие. Около четырёх суток Ион не вынимал указательный палец из кольца гранаты, зажатой в правой ладони. Он знал, что не должен достаться немцам живым. И только в ночь на четвёртые сутки убрался немецкий танк.

На рассвете рискнули полностью отодвинуть заслонку. За дорогой, метрах в ста двадцати увидели знакомых разведчиков. Выползли из склепа. Ноги их не держали. Именно это спасло им жизнь. Кто-то из разведчиков решил прощупать их очередью из автомата. Пули ударили в невысокое мраморное надгробье. Во весь свой хорошо поставленный командирский голос Ион покрыл разведчиков такой изысканной фиоритурой, какую даже им, с их небедным матерным запасом, еще не приходилось слышать. Что тут было!

Бригаду вывели из боя в конце октября и сразу приступили к переформированию. Через несколько дней на станцию Козла Руда пришло пополнение — новенькие танки с экипажами. Танки сгрузили с платформ. Экипажи выстроились перед машинами. Уцелевшие командиры, прохаживались перед их строем, как работорговцы на невольничьем рынке.

Особое положение Дегена в бригаде позволяло ему при формировании экипажей в какой-то мере «проявлять капризы». При формировании на станции Козла Руда Ион так и остался без стреляющего. Однажды в дождливый ноябрьский вечер в конюшню, приспособленную его взводом под жилище, ввалилось странное существо. Сначала показалось, что это медведь, ставший на задние лапы. Но откуда взяться медведю в юнкерском поместье в Восточной Пруссии?

Ион разглядел его, выяснявшего что-то у ребят у входа. Танкошлем торчал на макушке головы невероятных размеров. На лицо Господь не пожалел материала, но, навалив его, забыл придать ему форму. Ватник на бочкообразном корпусе с покатыми плечами был перепоясан немецким ремнем. Ватные брюки втиснулись в широкие раструбы голенищ немецких сапог. Было очевидно, что этот танкист уже успел понюхать пороху. Из учебно-танковых полков в таком обмундировании не поступали.

Выяснив, кто командир взвода, медведь неторопливо приблизился к Иону, и загремел:

- Товарищ гвардии лейтенант! Доблестный сын татарского народа, гвардии старший сержант Захарья Калимулович Загиддуллин явился в ваше распоряжение для дальнейшего прохождения службы! Вольно! Взвод с явным удовольствием выслушал этот необычный доклад.

После завтрака Ион пошел выяснять, кого внедрили в его экипаж. Знали только, что Загиддуллин направлен в бригаду из запасного полка, куда он был выписан из госпиталя после ранения.

- И это все? — возмутился Ион. — Мне ведь положен хороший командир орудия!

- Правильно. Посмотри на его морду. Разве ты не видишь, что это отличный танкист?

Почему-то Ион не возразил капитану.

На обратном пути у ремонтников он нашел полуметровый кусок фанеры и, прикрепив к нему лист бумаги, соорудил нехитрое приспособление. К дульному срезу прикрепил карандаш, который касался бумаги на фанерном щите. Метрах в двадцати перед танком прикрепил к дереву кусок картона с начерченным на нем открытым конвертом. При помощи подъемного механизма пушки и поворотного механизма башни в течение тридцати секунд стреляющий должен вести стрелку прицела вдоль линий конверта, и карандаш на конце пушки точно вычертит каждое движение стреляющего. С вертикальными и горизонтальными линиями не было никаких проблем. Но вот плавно вычертить диагонали! Даже у редчайших снайперов пушечной стрельбы получались ступени.

Загиддуллин залез в башню. Экипаж стоял рядом с Ионом у щита с листом бумаги.

- Огонь! — Скомандовал Ион, нажав на кнопку хронографа. Такого он еще не видел! Почти ровные линии диагоналей и клапана конверта!

Ребята зааплодировали, чем привлекли внимание соседних экипажей. Вскоре у танка собралась чуть ли не вся рота. Загиддуллин все снова и снова повторял фокус, ни разу не выйдя за пределы тридцати секунд.

Загиддуллин вылез из башни. Его багрово-синяя физиономия со щелочками глаз излучала добродушие и удовольствие.

- Славяне, дайте кто-нибудь закурить.

К нему подскочило сразу несколько человек.

- Хлопаете!.. Дайте мне выспаться и хорошо закусить, так я вам нарисую не конверт, а «Мишку на севере».

В начале декабря бригаду вывели на тактические учения. Деген попросил командира батальона разрешить ему несколько выстрелов из пушки, чтобы проверить командира орудия. Нашли безлюдное место. Метрах в восьмистах от болотистой поймы, у края которой остановился танк, торчали телеграфные столбы. Перед одним из них куст с опавшей листвой был избран в качестве мишени. Но сперва Ион приказал отвернуть башню чуть ли не девяносто градусов, чтобы куст не был в поле зрения стреляющего. А затем подал команду. Первым же снарядом Загиддуллин снес телеграфный столб над самым кустом.

Весь экипаж, включая Иона, был уверен в том, что это случайное попадание. Но вторым выстрелом Захарья перебил телеграфный столб метрах в пятидесяти от первого. И третьим снарядом он снес телеграфный столб.

- Тебе, я вижу, даже не нужен снаряд для пристрелки? — Спросил Ион.

- Не нужен. Нулевые линии выверены. А расстояние до цели я могу определить на глазок очень точно.

- Но ведь стрелку прицела ты видишь более толстой, чем телеграфный столб? Да и ветер.

Захарья неопределенно приподнял плечи. Ион прекратил задавать вопросы, понимая, что ему достался необыкновенный стреляющий.

Тринадцатого января 1945 года бригада вступила в бой. У Дегена был очень хороший экипаж. Но о командире орудия гвардии старшем сержанте Загиддуллине можно было говорить только в превосходной степени. Спокойствие в самой сложной обстановке. Мгновенная реакция на команду. Абсолютно точная стрельба — поражение цели с первого снаряда.

На шестой день наступления из роты уцелели четыре танка. Их спрятали за длинным кирпичным строением, пока четыре офицера тщательно изучали карту, пытаясь найти хоть какую-нибудь возможность поразить «тигр», который, не маскируясь, стоял в полукилометре. Снаряды тридцатьчетверки ничего не могли сделать мощной лобовой броне этого танка. Он же мог прошить тридцатьчетверку насквозь. Поэтому нужно было как-то зайти ему в тыл, или хотя бы во фланг.

В этот миг слева от них, подставив беззащитные бока, колонной, словно на параде, шли десять новеньких тридцатьчетверок. Вспыхнула головная машина. Вторая. Третья.

Ион выбежал из-за укрытия, пытаясь привлечь внимание несчастных танкистов, пытаясь увести танки в укрытие. Он метался по заснеженному полю, забыв об опасности и чуть не плача. Наконец, его заметили и поняли, что он не просто так размахивает руками, а подаёт команду.

В укрытие Иону удалось увести четыре оставшихся танка. Юные офицеры, испуганные, подавленные, рассказали, что это машины Первого Балтийского корпуса, -  свежее пополнение из маршевой роты. Какой-то идиот или мерзавец приказал им выйти на исходную позицию, где они получат приказ на атаку. Они были поражены, узнав, что эта позиция расположена далеко в немецкомтылу.

Ион хотел использовать дымы шести пылающих тридцатьчетверок, чтобы пробраться мимо «тигра». Нет, никаких шансов. И тут ему в голову пришла идея. Справа от строения, за которым скрывались танки, небольшой яблоневый сад был отгорожен от поля высоким забором, увитым лозой дикого винограда. Сюда можно незаметно выкатить машину. Он позвал Загиддуллина и показал ему позицию.

- Единственный шанс — попасть в пушку «тигра» первым же снарядом. Если ты не попадешь, нам крышка.

Захарья долго разглядывал «тигр» в бинокль.

- Давай, лейтенант. Аллах милостив.

Механик-водитель осторожно выехал на намеченное место.

Иону показалось, что Загиддуллин выстрелил слишком поспешно. Но когда рассеялся дым, увидели «тигр» с отсеченной пушкой.

Четыре танка выскочили из-за укрытия и понеслись к посадке. А вслед за ними пошли четыре уцелевших танка Первого Балтийского корпуса.

Попасть в орудие танка на расстоянии пятисот метров с первого выстрела! Только Загиддуллин был способен на это.

20 января 1945 года после боя за длинным кирпичным строением, где стояли стояли танки их батальона, Ион увидел командира бригады, командира батальона, стоявших среди офицеров, окруживших какого-то генерала. Выбравшись из танка, он понял, что это командующий фронтом, генерал армии Черняховский.

Осколок на излете ударил Иона в левую руку. Он почти не почувствовал ранения. Но генерал заметил и приказал перевязать его. Это произошло, когда он отрапортовал:

- Товарищ генерал армии, разрешите обратиться к товарищу гвардии полковнику.

- Докладывайте мне.

 

 Ион доложил. Командующий посмотрел на подполковника слева от него и сказал:

- Запишите, Дегена к званию Героя Советского Союза, оба экипажа к ордену Ленина.

-Товарищ генерал армии, — сказал комбриг, — его уже раз представляли.

- На сей раз я сам прослежу.

Генерал сел в виллис и уехал. Лишь позднее Ион понял, что всё это происходило в трехстах метрах от передовой. А через месяц, уже в госпитале Ион узнал о гибели командующего 3-м Белорусским фронтом генерала армии Ивана Даниловича Черняховского.

Все командиры Иона – все до командира бригады — не скрывали восторга.

Но все они были уже на пределе. Единственное желание — спать. Трудно представить себе, где они черпали силы на очередную атаку.

Из оставшихся танков бригады, полка тяжелых танков и полка артиллерийских самоходок соорудили сводную роту. Иону в награду предоставили честь командовать этим неуправляемым подразделением. Так на один день он стал командиром роты не из десяти, а из двенадцати машин, из всего, что осталось на их участке фронта.

21 января ещё за три часа до рассвета комбат вызвал к себе Иона. Он околевал от холода. Поэтому стакан водки, которой угостил его комбат, оказался очень кстати. Но, если майор угощает водкой лейтенанта, значит, за угощением последует какая-нибудь гадость. Так оно и было. Ни пехоты, ни артиллерийской подготовки. Так называемая, рота Дегена с десантом мотострелков должна продвинуться как можно ближе к Раушену. В конце атаки занять оборону, если еще будет кому обороняться. Обеспечение боеприпасами и горючим, взаимодействие с соседями — все на авось.

Так Деген получил приказ на атаку, а когда проходил мимо кухни, повар предложил ему котлету и стакан водки.Экипаж ждал его с завтраком. Стали разливать водку. Захарья накрыл свою кружку ладонью.

- Я мусульманин. Перед смертью пить не буду.

Никто ничего не сказал. Все почувствовали, что на сей раз он не шутит. Но его примеру не последовали и выпили, а Деген – третий стакан за утро.

Когда Ион отдал приказ на атаку, рота с ревущими дизелями не сдвинулась с места. Можно в какой-то мере попытаться оправдать не подчинившихся танкистов. Девятый день наступления без минуты отдыха. Колоссальные потери. Страх, который в таких условиях трудно преодолеть.

Но ведь приказ. Ион решил, что есть только один выход из положения. Личный пример. Скомандовал: «Делай как я!» и поехал, уверенный в том, что машины пойдут за ним. Не пошли. Но уже некогда было думать о роте. Перемахнули через первую немецкую траншею. Всё внимание на второй, откуда по ним открыли огонь. А на корме шесть десантников со станковым пулемётом.

За боем Ион наблюдал в перископ из командирской башенки. Поле зрения очень ограничено. Видел он только то, что впереди танка. И вдруг, не видя ничего, кроме траншеи впереди себя, закричал: «Башню вправо!» и тут же «Бронебойный!». Башня немедленно повернулась вправо и звякнул клин затвора орудия. Ион успел увидеть немецкий танк. И ещё успел подумать, что это – их выстрел, или в казённике своей же пушки разорвался их снаряд?

Загиддуллин подбил немецкий артштурм в тот самый миг, когда артштурм выпустил болванку по их машине. Были ли еще на войне подобные случаи? К счастью, танк не загорелся.

Раненый в голову и в лицо, Ион почти не реагировал на происходившее. Может быть, так продолжал бы сидеть, глотая кровь, противно пахнущую водкой. Но к действию, как выяснилось потом, к неразумному действию, его пробудил едва слышный голос стреляющего:

- Командир, ноги оторвало.

С усилием Ион глянул вниз. Захарья каким-то образом удержался на своем сидении. Из большой дыры в окровавленной телогрейке вывалились кишки. Ног не было. Культей сверху Ион не увидел.

Был ли еще жив Захарья, когда, преодолевая невыносимую боль в лице, Ион пытался вытащить его из люка. Длинная автоматная очередь полосонула по ним. Семь пуль впились в руки Иона. Он выпустил безжизненное тело стреляющего, которое упало в танк, а Ион упал на корму, на убитого десантника.

Автоматы били метрах в сорока впереди танка. Не думая о боли, Ион быстро соскочил на землю и повалился в окровавленный снег рядом с трупами двух мотострелков и опрокинутым станковым пулеметом. В тот же миг над ним просвистела автоматная очередь из траншеи, которую они перемахнули.

Из трех пулевых отверстий на правом рукаве гимнастерки и четырех — на левом сочилась кровь. Руки не подчинялись ему. Он почувствовал удар по ногам и нестерпимую боль в правом колене. Ну, все, — оторвало ноги. С трудом он повернул голову и увидел, что ноги волочатся за ним. Значит, не отсекло, а только перебило нерв.

Беспомощный, беззащитный, он лежал между трупами десантников у левой гусеницы танка. Из траншеи отчетливо доносилась немецкая речь. Он представил себе, что ждет его, если он попадет к немцам в руки.

Явно еврейская внешность — он ведь не знал, что его расквашенное лицо, – это уже не внешность. Но на груди ордена и гвардейский значок. В кармане — партийный билет. Надо кончать жизнь самоубийством. Это самое разумное решение.

Он попытался слегка повернуться на бок, чтобы просунуть правую руку под живот и достать из расстегнутой кобуры «парабеллум». Надо было только перевести предохранитель с «зихер» на «фоер». Но как его переведешь, когда пальцы окоченели от холода, когда пистолет, казалось, весит несколько тонн?

Время провалилось в бездну. Вселенная состояла из невыносимой боли в голове и лице, большой палец правой руки примерз к рычажку предохранителя. Он уже забыл, для чего нужно перевести рычажок. Вспомнил, когда отчетливо услышал немецкую речь. Надо нажать спусковой крючок, чтобы немцы не взяли его живым. Он пытался просунуть дуло в рот. Но рот не открывался. Только боль в лице стала еще нестерпимее. Он слегка повернулся на левый бок и просунул «парабеллум» под грудь.

 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.