Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

Школьные годы

Опубликовано: 2018-04-14 @ 15:13

Школьные годы

 

Иона, семилетнего, после двух дней занятий в нулёвке перевели в первый класс. Когда ему должно было исполниться одиннадцать лет, учредили похвальные грамоты за отличные успехи в учебе и поведении. Если отличные успехи в учебе ни у кого не вызывали сомнения, хотя он и пальцем о палец не ударял для их достижения,  то вот поведение… Буквально вся школа считала его неисправимым и ему даже присвоили звание – «дезорганизатор».

Мечтал ли сам Ион получить похвальную грамоту – он не помнил, но то, что мама мечтала об этом, запомнил очень хорошо. Подай ей похвальную грамоту и точка. Тем более, что прилагать для этого никаких усилий не требовалось, как считала мама, -только не нарушай дисциплины. К концу четвертого класса, как раз в тот день, когда Иону исполнилось одиннадцать лет, стало известно, что педагогический совет решил дать ему похвальную грамоту. То ли педсовет решил, что у него отличное поведение, то ли просто пожалел его маму, которой грамота была необходима. Тяжело ей было воспитывать такого сына…..

Это случилось тринадцатого июня. В тот день должны были всем выдать табели, а отличившимся – ещё и похвальные грамоты, а также сфотографировать «их счастливое детство», окончившееся начальной школой.

Накануне, после суточного дежурства в больнице, мама не легла спать — шила ему матроску. Она уже рассказала соседям, что сын награжден похвальной грамотой, что он вырастет достойным человеком и украсит ее старость. Ион смутно представлял себе, что значит украсить старость.

Тринадцатого июня Ион пошел на торжество в школу. Чувствовал он себя скованно. Ему казалось, что каждый встречный разглядывает его шикарный костюм — белую матроску и белые короткие штаны. Пионерский галстук вырывался из-под огромного синего воротника. Красный галстук ему не мешал.

Однако одно обстоятельство помогало вынести неудобства, связанные с парадным костюмом. У Иона была отличная бамбуковая палка! Сегодня, когда моделист может приобрести всё необходимое, трудно понять, что значит бамбуковая палка для юного авиамоделиста, тем более, в провинциальном украинском городке!

От самого слова  бамбук веяло экзотикой, и в сознании рождались фантастические картины. Бамбуковые щепочки, без которых нельзя изготовить закругления крыльев, хвоста и стабилизатора, инструктор выдавал так, как выдают гранильщикам алмазы. Бамбуковая щепочка! А у Иона целая палка. Этот остаток развалившейся этажерки, подаренный соседом, — невероятная ценность.  Мог ли он не взять в школу свою бамбуковую палку. Если бы он знал, что эта драгоценность станет причиной всех последовавших несчастий?

Палка действительно вызвала восторг у всего  класса, кроме девчонок. Но постепенно восторг прошел, и бамбуковую палку решили использовать для игры в перетягивание вместо каната. Ночью прошел дождь. На школьном дворе сверкали лужи. На берегах одной из них Ион с другим мальчиком стали перетягивать эту палку.

Весь класс наблюдал за тем, чтобы честно выполнялись условия состязания. Палку отпускать нельзя. Если тебя тянут в лужу, и ты не можешь удержаться на своем берегу, прыгай на берег противника и выбывай из игры. Победитель будет тянуться со следующим.

Мальчик оказался сильным противником, они тяжко пыхтели, но не соглашались на ничью, болельщикам это уже изрядно надоело, и тут противник Иона вдруг поскользнулся и упал в лужу, выпустив палку из рук. Ион же, как выстрелянный из катапульты, полетел назад и упал в другую лужу за своей спиной. Именно в тот момент, когда Ион со своим соперником вылезали  из грязи, на крыльцо вышли директор школы с учительницей их класса.

Директор гремел так, что, казалось, качались деревья в школьном саду. На лице учительницы застыла горестная улыбка. Ну как можно этому дезорганизатору дать похвальную грамоту? И, конечно, грамоту не дали. А в табель вкатили ещё и неуд по поведению.

Ох, и запомнилось ему это тринадцатое июня!

А Иону так хотелось, чтобы все было хорошо. И чтобы бамбуковая палка была радостью не только для него одного. И чтобы грамота принесла его маме немного счастья. И чтобы учительнице понравилась его белая матроска, и тогда бы она не запихнула его куда-нибудь на фотографии между спинами и головами одноклассников, где будет видна лишь половина его физиономии. И вот, — все получилось не так, как ему хотелось.

О возвращении домой даже спустя много десятков лет Иону было страшно вспоминать. Мама била его смертным боем. И рыдала так, будто это он, а не она, прошелся по ней скалкой для раскатывания теста. На нём не осталось живого места, и даже не было сил плакать в тот день.

Вечером, когда мама ушла на ночное дежурство, он даже не притронулся к ужину, — к краюхе хлеба и кружке холодного молока, которое могло бы хоть немного остудить его пылающее от побоев тело.

Ион голодный лег в постель. Вглядывался в темноту, всхлипывая от боли и обиды. А ведь так хотелось, чтобы все было без неприятных приключений. Он пытался понять, в чем же его вина, где первопричина, или кто первоисточник его несчастий? Мама? Нет, она тоже хотела, чтобы все было хорошо. Ну, избила. Но ведь ей же обидно. И она его пожалела в душе. Он это видел. И плакала. А как посмотрела перед уходом на работу. И едва сдержалась, чтобы не приласкать. Конечно, он всё понимал. Но прощать её пока не собирался. Даже пошевелиться было больно. Шутка ли, скалкой. Пусть увидит утром, что он не прикоснулся к еде. Нет, виновата не мама. Но кто?

Учительница? Что и говорить, бОльшую пакость и придумать трудно. А с каким ехидством она смотрела! И радовалась, что Ион попал в беду. Но грамоту всё-таки забрала не она. Грамоту забрал директор. И неуд вкатил директор. Вот кто причина всех его несчастий. Вот кто виноват в том, что все у него болит, и в том, что черствеет вкусная горбушка и может скиснуть молоко, и в том, что плакала мама и так ей сейчас, наверно, тяжело во время дежурства.

Директор — вот кто! Ион вспомнил, сколько он натерпелся за четыре года от него. И прозвище он ему придумал — дезорганизатор. Вчера, не было бы директора, жизнь могла бы пойти совсем по-другому. Он бы спокойно поужинал и уснул. И ничего бы не болело. И маме сейчас на дежурстве было бы радостно оттого, что сын украсит ее старость.  Директор — вот кто во всем виноват. Он не имеет права не отомстить директору. Но как?

И тут в голове Иона созрел замечательный план. Он встал, оделся, зажег керосиновую лампу и полез в чулан. Там он нашел все необходимое для осуществления своего плана, и пошел в школу.

Городок еще спал, и ни одна живая душа не заметила его. Даже знакомым собакам, его лучшим друзьям, лень было вылезать из будок в этот рассветный час. Из-за угла второго корпуса школы он осторожно разглядывал крутую каменную лестницу в шесть высоких ступеней без всяких перил и одностворчатую дверь в квартиру директора, которую тот соорудил себе из классной комнаты. Поэтому лестница была без площадки, словно приставленная к двери.

Еще в постели, продумывая план, он безошибочно представил себе эту лестницу и дверь в квартиру директора. Ион перестал сомневаться в осуществимости своего плана, уверенно вспомнив, что дверь открывается внутрь. Он тихонько прокрался к этой двери. Вытащил из кармана шило, отвертку и два шурупа и ввинтил их в наличники по бокам на высоте щиколотки. Туго натянул между шурупами крепкий шпагат и быстро спрятался за углом корпуса.

Сердце у него колотилось между спиной и грудью. Ему казалось, что из каждого окна за ним следят. Но двор по-прежнему был пустынным. И он начал успокаиваться, даже разглядел вчерашнюю лужу. Когда немного утих испуг, Ион понял, что из его наблюдательного пункта он виден со стороны второго корпуса и с улицы. Тогда он спрятался за низеньким каменным забором, отгораживающим школьный двор от сада.

Так через пять лет он будет впервые лежать в засаде, сжимая карабин. Рядом — четыре гранаты РГД, приготовленные, чтобы бросить, как только на дороге появятся немецкие мотоциклисты. И потом будет бесчисленное количество засад на протяжении всей войны — от начала и почти до конца. Но никогда потом он не испытывал такого страха и нетерпения, как в те утренние часы за каменным заборчиком в двадцати шагах от лестницы к двери директорской квартиры.

А кроме страха и нетерпения, его мучил голод и холод. Зубы стучали так, что казалось, стук этот мог услышать директор. Ион не помнил, сколько времени он так пролежал, да и часов у него в ту пору не было. Первые часы у него появятся тоже через пять лет. Ион их снимет с убитого эсэсовца. Научится он определять и время по Солнцу, когда часы уже не будут для него проблемой.

Все в школе знали, что директор был очень точным. Ровно в шесть утра он выходил из своей двери и направлялся в дворовую уборную, перегороженную на два больших и один маленький отсек:  для мальчиков, для девочек и для учителей. И еще знали, что директор всегда первым выходил из своей двери. Так почему же он не идет в эту самую уборную? А вдруг сегодня он не выйдет первым? А может быть, его вообще нет дома? А может быть, уже было шесть часов? Нет, шести часов еще не было. Это точно. Так почему же он не выходит?

Ион так долго и мучительно ждал этого момента, думая о том, что дома краюха хлеба и крынка молока, что даже не заметил, как отворилась директорская дверь. А увидел уже низвергшуюся на шесть каменных ступеней какую-то лавину. Даже скорее услышал душераздирающий крик директора и испуганные голоса из его квартиры. Быстро ползком вдоль забора Ион пробрался ко второму корпусу, а оттуда — на улицу и бегом без передыха до самого дома.

Всю дорогу его преследовал истошный крик директора. И к радости отмщения примешивалось что-то непонятное, названия чему он в ту пору еще не знал, — это сострадание. По-видимому, он тогда уже осознал, что существовавшая в нем невидимая шкала, отмеривающая наказание соответственно преступлению, превышена. Стоявший в ушах крик директора служил подтверждением этому.

Придя домой, он положил в чулане на место отвертку и шило, после этого проглотил вчерашний ужин и лег спать. Несмотря на пережитые волнения, уснул он мгновенно.

Разбудили его голоса в большой комнате. Ион, услышав настойчивую речь учительницы его класса и учительницы из старших классов, и необычно покорный голос мамы, понял, что мира не будет.

— Это же уголовное преступление. Вы, надеюсь, понимаете?

— Да, да, перелом челюсти и ключицы.

— Вот именно. И выбито три зуба, в том числе, — вставной, говорили обе учительницы, дополняя друг друга.

Ион испугался не столько перелома челюсти и ключицы, не представляя себе, что это такое, зато сразу представил себе, как золотой зуб директора, подпрыгивая, покатился по каменным ступенькам.

Тем временем учительница из старших классов прокуренным басом повелевала:

— Вы немедленно должны заставить его признаться.

— Но ведь вы сами говорите, что никто точно не знает, кто это сделал. А он не выходил из дома со вчерашнего вечера.

— Не знает, — сказала его учительница, — но только он способен на такое хулиганство. Большего дезорганизатора нет не только в нашей школе, но и во всем городе.

— Не могу себе представить. Он добрый мальчик.

— Вы слепы, как всякая мать. Разбудите его и заставьте признаться.

— И все-таки это не он. Потому что, если окажется, что это все-таки он, я изобью его до смерти.

Так оно и случилось. Его вытащили из постели. Но он, конечно, не признавался. Тем более, что ему уже точно было известно, что никто ничего не видел и не знает.

Обе учительницы орали на него и снова ласково предлагали признаться, обещая, что тогда ему ничего не будет. Мама плакала и очень внимательно смотрела в его глаза. А он, конечно, не признавался.

Потом мама перестала плакать, и уже расплакался он, потому что было дико больно, когда она попадала по тем местам, которые еще не остыли после вчерашнего избиения.

Потом его поволокли в школу. В учительской его допрашивали абсолютно все, даже те, кто сейчас должны были принимать экзамены в старших классах. А он стоял в углу, возле свернутых в трубку таблиц и, конечно, не признавался. Он поглядывал в окно на низенький каменный забор, за которым сегодня утром лежал в засаде.

Одна таблица немного развернулась, и страшные клешни огромного рака хотели схватить его за руку, которая так болела от удара скалкой. Он отдернул руку от клешни и, конечно, не признавался.

Хотя Ион представлял себе только то, что значит выбитый золотой зуб и два простых зуба и не знал, что значит перелом челюсти и ключицы, он очень хотел, чтобы сейчас у всего педсовета были переломаны челюсти и ключицы и еще выбиты зубы — свои и золотые.

Даже потом, вспоминая, как загнанный в угол, избитый, запуганный, он все отрицал и не шел навстречу педсовету, жаждавшему его признания и уничтожения, он не мог воскресить в себе те добрые евангелические чувства, рожденные состраданием в его одиннадцатилетней душе, когда он возвращался домой после совершенного акта мести.

Конечно же, он ни в чем не признался и никто не мог доказать его вины. И, тем не менее, его исключили из школы.

В день окончания четвёртого класса его вышвырнули из школы. Мама увезла его в Одессу, где он проучился одну четверть в пятом классе. Затем они вернулись в Могилёв-Подольский. Иона всё-таки приняли в школу. Но уже не в ту — в другую.

То было первым его исключением из школы, но, увы, не последним. В очередной раз Иона исключили из школы уже в пятом классе.

Мальчик, второгодник, которому было уже четырнадцать лет, крупнее и сильнее Иона, был повержен ударом головы в живот. Тогда ловко это получилось у Иона. Последний раз такой прием ему пришлось применить почти в двадцатипятилетнем возрасте, на четвертом курсе института. Но не в живот, а в лицо.

А тогда, оставив Ваню, так звали того мальчика, согнутым возле стола преподавателя, Ион, поспешно отступив, вскочил па последнюю парту. Нельзя не отметить тактическую грамотность Иона, занявшего оборону на господствующих высотах. Ваня увидел преимущество его позиции и не решился вступать в ближний бой. Силу ног Иона ему уже приходилось испытать. Поэтому он предпочел расстрелять его на расстоянии довольно увесистой подушечкой для стирания классной доски. Ион увернулся, и подушечка попала в портрет товарища Любченко за его спиной. Портрет сорвался и упал.

Случившемуся придали политическую окраску. Товарищ Любченко был одним из советских вождей, председателем Совета народных комиссаров Украины. Ваня свалил вину на Иона, репутация которого в ту пору была далеко не блестящей. Поэтому его объяснение не сочли достойным внимания и погнали из школы. Но уже на следующий день после исключения стало известно, что товарищ Любченко вовсе не товарищ, а враг народа. Ваня, выкатив грудь колесом, хвастался, что именно он свалил врага народа, а Иона в очередной раз восстановили в школе.

***

Однако не все школьные воспоминания Иона были такими трагическими. Он на всю жизнь запомнил, как преподаватель русской литературы Александр Васильевич Иванов не в классе, а после уроков читал ему в оригинале стихотворение Виктора Гюго «Джинны», а он, не понимая ни одного французского слова, упивался музыкой прекрасной поэзии.

Читал ему Александр Васильевич в оригинале и сонеты Шекспира. И не зная английского языка, Ион услышал отсутствие в этих стихах непременной для сонетов системы рифм, о чём сказал своему любимому учителю. Потом Александр Васильевич тоже по-английски читал стихи Киплинга, а Гомера читал на древнегреческом. Когда Ион пожаловался, что «Илиада» кажется ему ужасно громоздкой и неуклюжей, учитель спросил: «А цезуры ты слышишь? Читай вслух и цезурой дели каждый стих. Хотя перевод, конечно, не оригинал. Жаль, что ты не знаешь древнегреческий». Ион запомнил беседы Александра Васильевича.

Запомнил он и замечательного преподавателя украинской литературы Теофила Евменовича Шемчука. Его внеклассные разговоры о любимой Ионом Лесе Украинке. Бывшая служанка Леси Украинки Маслянко подарила ему одиннадцать стихотворений своей обожаемой хозяйки, присланные ею из Египта в Могилев-Подольский. А Ион, как собака на сене, хранил эти письма в тайнике, надеясь… В результате стихи погибли. Даже от Теофила Евменовича он утаил их.

Помнил он, и как строгая немка Елизавета Семеновна Долгомостьева сперва заставляла его в пятом классе зубрить стихи Гёте и Гейне, а потом радовалась, видя с какой жадностью он поглощает эти стихи. Пригодился ему на войне немецкий язык. Всё это он помнил отчетливо. А вот своих школьных стихов не помнил.

Разумеется, Ион свято верил всему. Он верил тому, что три маршала из пяти, Блюхер, Егоров, Тухачевский враги народа. И тому, что комкор Раудмиц враг народа. И Гамарник, и Якир, которых он сам видел незадолго до того, как они стали врагами народа. С верой и яростью разрывал и выбрасывал он обложки тетрадей с портретами этих маршалов — врагов народа.

***

Деген говорил, что еще в детском садике он знал, что будет война. Военные игры, военные песни, военные кинофильмы. Всё его поколение было воспитано в духе милитаризма. К началу войны мальчишки из старших классов, жители границы, умели стрелять из всех видов стрелкового оружия. Это было обычным, как и тяга ребят в военные училища.

Ион был частым гостем на заставе, расположенной на берегу Днестра, относительно недалеко от его дома. Поэтому вскоре Ион стал считать себя чекистом. Тем более, что начальник заставы капитан Строкач, которого выдвинули кандидатом в депутаты первого в Советском Союзе Верховного Совета, называл Иона своим приближённым и доверил ему агитировать за себя.

Его посещения заставы, стрельбы из револьвера «наган», из пистолета «ТТ», из винтовки, метание гранаты, вольтижировка очень пригодились ему уже в первых боях. Правда, без вольтижировки, пешим, в боях, которые начались всего лишь через четыре года после первого посещения заставы. Свой в семье пограничников, он с гордостью считал себя чекистом.

С благодарностью Ион вспоминал костры, в пионерском лагере, согревавшие полуголодное, а часто и полностью голодное детство (период, известный как голодомор на Украине). Там он научился выдувать на горне всё, что полагается издавать пионерскому горну. А на барабане выстукивал не только ритм парадного шага, но даже дробь. Он разрывался между барабаном и горном. На парадах ему хотелось быть одновременно и барабанщиком и горнистом.

Где-то в седьмом классе к высокому эмоциональному накалу, который вызывали первомайские и октябрьские праздники, добавился материальный фактор. Школа предоставляла ему шестидневный отпуск для изготовления очередного кумачового полотнища с праздничным лозунгом.

Но и без материального стимула пролетарские праздники согревали его пионерскую, а потом и комсомольскую душу. Как только Иону исполнилось пятнадцать лет, он стал комсомольцем. С каким трепетом он впервые рассматривал свой комсомольский билет с нелепой фотографией остриженного под машинку мальчишки! Он навсегда запомнил номер своего билета.

Ион, сколько себя помнил, всегда любил оружие. Из маминой зарплаты даже на одежду гроши с трудом выкраивались, а уж о покупке игрушек и речи быть не могло. Поэтому ему приходилось делать их самостоятельно. Уже в десять лет у него был отличный пистолет из куска доски. Его оружейное производство постоянно совершенствовалось. К примитивной дощатой рукоятке он добавлял красивые накладки с двух сторон. Пистолет, оставаясь игрушкой, становился всё более похожим на настоящее оружие. Но к седьмому классу, когда он с мальчишками стал посещать погранотряд, где пограничники обучали их стрельбе из револьвера, из малокалиберной, а потом и боевой винтовки, оружейная мастерская Иона уже давно прекратила своё функционирование.

***

Очень запомнился Иону день 15 мая 1941 года. Только что ученики 8-10 классов проводили в армию своего любимого учителя истории Михаила Васильевича Шорохова. Ион вместе со своим лучшим другом Шулимом Даиным отстали от общей компании. За Днестром опускалось огромное красное солнце. Шуля сказал: «Это к войне». Ион возразил, напомнив о договоре с Германией. Шуля рассмеялся. Он говорил долго и зло. О фашизме. Об антисемитизме в Германии. О «хрустальной ночи». О беспринципности и попустительстве Советского Союза. Какие антифашистские фильмы мы смотрели еще совсем недавно! «Карл Бруннер», «Профессор Мамлок», «Болотные солдаты»… Где сейчас эти фильмы? Расплата будет страшной. «Не знаю, – сказал Шулим, – мистика это, или какой-то объективный исторический показатель, но кто идет против евреев, в конце концов, кончает плохо».

Иона возмущали эти антисоветские речи даже в устах своего друга. Он обратил внимание Шулима на непоследовательность его пророчеств. Они поспорили, погорячились и разругались.

Через месяц, 15 июня, гордясь своей правотой, Ион принес Шуле «Правду», в которой было опубликовано заявление ТАСС о провокационных сообщениях и о том, что отношения между СССР и Германией по-прежнему дружественные, соответствующие букве и духу заключенного договора.

Шулим все еще был обижен на него, не собирался мириться и, что совсем противоречило его интеллигентности, сказал: «А этим заявлением можешь подтереться».

И ровно через неделю началась война. В тот же день Ион обегал почти всех мальчишек из двух 9-х классов – своего и параллельного, объясняя им, что они, 16-17-летние комсомольцы обязаны сформировать взвод добровольцев. Пошел он и к своему другу Шуле, хотя он был на класс старше и уже окончил школу, а по возрасту подлежал призыву через несколько месяцев. Очень хотелось, чтобы Шулим был в их взводе.

Спустя много лет, уже в Израиле Ион с удивлением вспоминал этот разговор. Откуда у 18-летнего юноши было такое пророческое ясновидение? Он говорил, что в смертельной схватке сцепились два фашистских чудовища, что было бы счастьем, если бы евреи могли следить за этой схваткой со стороны, что это не их война, хотя, возможно, именно она принесет прозрение евреям, даже таким глупым, как Ион, и поможет восстановить Исраэль.

Ион считал абсурдом все, о чем говорил его друг. А самым большим абсурдом – слова о еврействе и каком-то Исраэле. Зная пристрастие Иона к литературным образам, Шуля сказал: «А Исраэль был всегда. Есть и сейчас. Просто, как спящая красавица, он сейчас в хрустальном гробу. Не умер. Спит. Ждет, когда прекрасный принц разбудит его.

Увы, прекрасным принцем окажется эта ужасная война. Не наша война. Хотя пробуждение Исраэля в какой-то мере делает ее нашей. Когда меня призовут, я пойду на войну. Но добровольно? – ни в коем случае». Разгневанный, Ион ушел, хлопнув дверью.

Шулим Даин погиб, но не в Сталинграде, как думал Ион, а годом позже в Белорусском Полесье, где воевал и Ион, но встретиться им не удалось. Крепкий, коренастый Шуля с большой лобастой головой ученого, со смугло-матовым лицом сефарда, с горящими черными глазами пророка погиб в боях с немецко-фашистскими захватчиками. Погиб, как и многие ребята из их школы, и из других школ Могилева-Подольского. Когда Ион прозрел, как ему хотелось попросить у него прощения. До самой смерти двоюродного брата и двух двоюродных сестёр Шулима во время его встреч с ними в Израиле Ион раскаивался в своей глупости.

В Израиле Деген написал книгу «Из дома рабства», которая каким-то образом попала к Солженицыну. В ней есть глава, названная Ионом с иронией «Евреи не воевали». Солженицын по-иезуитски воспользовался текстом этой главы: «стер» кавычки из ее названия. И в доказательство своего мнения о том, что евреи не воевали, или воевали плохо, вяло, избегали передовой, не желали идти на фронт, он процитировал слова земляка Иона Шулима Даина, который имел смелость в разговоре с другом выказать свою ненависть и к Гитлеру, и к Сталину. И это в то время, когда главный враг евреев шел на уничтожение, прежде всего, евреев, как же мог Даин и сходно мыслящие с ним евреи остаться нейтральными? Хотя, на самом деле, так мыслил за евреев сам Солженицын, оправдывая своё собственное поведение. Ведь, в отличие от Дегена, он не стремился попасть на фронт. Будучи на семь лет старше Иона в действующую армию он попал лишь в марте 1943 года. Да и служил в звуковой разведке за много километров от передовой.

Приводит Солженицын и статистические данные, свидетельствующие о том, что процент евреев, эвакуированных вглубь территории страны, был непропорционально высоким. А о том, что 500000 евреев – почти 17% — служили в Красной армии, и половина из них погибла, умалчивает. Зато пишет, будто бы евреи склонялись к пораженчеству, хотя это явный бред. А главное, взял за основу своих инсинуаций книгу Дегена, который на собственном примере показал, как состояние перманентной войны с антисемитскими предрассудками всегда обязывало его первым идти вперед и соглашаться на любое гибельное задание.

 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.