Да, я поддерживаю Израиль

Фамилия, Имя*

Е-Мейл*

Страна*

Ваше сообщение

* Поле обязательно к заполнению.
** Ваши личные данные не будут опубликованы.
Подробнее читайте в импрессуме.

Да, я поддерживаю Израиль

Детство, родители

Опубликовано: 2018-04-14 @ 15:07

«Хорошенький, дай руку. Погадаю тебе.

Хорошее у тебя будущее, хоть и трудное».

 

Детство, родители

 

Ион Лазаревич Деген родился в Могилеве-Подольском тридцать первого мая 1925 года, но в документах день его рождения значится четвёртого июня. Он потом очень сожалел, что не выяснил у мамы, почему так произошло.

 Его отец, овдовев, женился на влюбившейся в него девушке, которая была на тридцать шесть лет моложе его. Их знакомство произошло при довольно трагических обстоятельствах. В 1923 году будущая мама Иона переплыла Днестр, по которому проходила граница между Румынией и Советским Союзом – первым в мире государством рабочих и крестьян, куда стремились попасть многие романтические натуры. Старый Деген обнаружил на берегу лежавшую без чувств девушку, которая потом стала его женой и мамой Иона.

Отец Иона был всего лишь фельдшером, но очень необычным. Он фактически руководил больницей в Могилеве-Подольском. Этот необычный фельдшер был выдающимся диагностом и знал теорию медицины в большем объеме, чем можно было получить в университете.

Иону было три года и один месяц, когда умер отец, и поэтому похорон отца он не помнил. А вот купание отца в проруби почему-то запомнилось. Взрослые и мальчишки обступили прорубь, в которой плавал его отец. Он помнил, как отец ухватился за кромку льда и ловко, одним рывком, выскочил из воды, как он растирался огромным полотенцем, затем, уже накинув на себя шубу, он вылил из фляги в граненый стакан остро пахнущую воду и выпил ее залпом, словно в стакане было не больше одного глотка.

Несколько случаев об отце, которые весь город убедили в том, что Деген — выдающийся диагност, рассказал Иону, когда он стал студентом-медиком, старый доктор Фиш. Он работал в Могилев-Подольской больнице с его отцом.

Как-то его попросили посмотреть пятилетнюю девочку. Он поставил диагноз — острый аппендицит и предупредил  родителей  о необходимости немедленной операции. Родители тут же пригласили  педиатра, доктора  Бочковского.  Доктор  Бочковский  назначил обезболивающее  и  авторитетно заявил, что  у  девочки  заболевание  печени. Аппендицит же мог диагностировать только абсолютный  невежда. Но состояние девочки быстро ухудшалось. Родители  телеграммой  вызвали видного профессора  из Одессы. Профессор   приехал  через  тридцать  шесть  часов.  Он  подтвердил  диагноз Бочковского.  В этот вечер  девочка потеряла сознание.  Обезумевшие родители вызвали профессора из Киева. Профессор  обследовал уже умирающего  ребенка и сказал,  что,  по-видимому,  речь идет о тяжелом  заболевании печени, вероятнее всего вызванном отравлением.

В тот  же день девочка умерла.  На  вскрытии обнаружили перфорированный гангренозный аппендикс,  расположенный  под  задним краем  печени.  Родители хотели убить доктора Бочковского.  Слух об  этом  случае разнесся  по  всему городу. После этого Бочковский, который и без того не  жаловал евреев, еще больше возненавидел отца Иона.

В другом случае, о котором рассказал доктор Фиш, отец Иона проявил себя не просто редчайшим диагностом. Его подход к пациенту и лечение, граничили с чудом. Жил  в  Могилеве-Подольском  миллионер Маргулис. Незадолго до поступления в гимназию заболела его девятилетняя дочь. Маргулис мог себе позволить  пригласить видных российских и  даже заграничных врачей. Девочку  обследовал профессор из  Вены. Но, несмотря  на все усилия медиков, ребенок таял на глазах.

Неоднократно  Маргулису  советовали  обратиться  к  Дегену.   Но даже осторожная рекомендация  домашнего  врача  привела его в неистовство. Абсурд!  Девочку лечат выдающиеся  профессора, а  ему  советуют обратиться к какому-то фельдшеру! И все  же,  когда состояние  девочки стало критическим, Маргулис послал за отцом.

— Ты знаешь, Лазарь Моисеевич безотказно шел к черту на кулички в дождь и в  снег, в слякоть и во всякое ненастье. На Озаринецкую гору можно взобраться только пешком. И он шел со своим саквояжем в одной  руке и  фонарем  «летучая  мышь»  — в  другой.  Но тут вдруг твой отец  потребовал, чтобы за ним прислали фаэтон, хотя  расстояние  между домами  Дегена и  Маргулиса не  больше четверти версты. Прислали. В  течение трех  дней  Лазарь  Моисеевич вылечил безнадежно больного ребенка. Надо  было быть Дегеном, чтобы  знать о существовании редчайшей патологии, распознать  ее  и завоевать доверие ребенка, без  чего  лечение было бы  невозможным.  Правда, Маргулис отблагодарил твоего отца по-царски.

Прошло более тридцати лет. Ион уже собирался  уезжать в  Израиль, когда к нему на прием в  поликлинику пришла пожилая женщина. Он предложил ей сесть и спросил,  на что она жалуется.

-Ни на что, — ответила женщина, — я  просто узнала, что здесь работает сын Дегена, и пришла на вас посмотреть.

- Вам знакома фамилия Маргулис из Могилева-Подольского?

 - Да, я слышал.

 - Так я и есть дочка миллионера Маргулиса, которую спас ваш отец.

 Ион снова услышал историю, поведанную ему когда-то доктором Фишем.

 - Как только вошел ваш отец и посмотрел на меня, я сразу почувствовала, что  буду  здоровой. Он не выстукивал и не выслушивал меня, как другие. Он только  улыбался и прощупывал мои  руки.  Потом он рассмеялся и сказал, что через  три дня я пойду сдавать экзамены в  гимназию. Так и  случилось. Я слышала, что вы профессор, что вы делаете какие-то немыслимые операции.  Может быть. Но  никогда в жизни вы не будете таким врачом, как ваш отец.

С этими словами она встала и покинула кабинет.

От доктора Фиша Ион узнал и о последних минутах своего отца:

 - В  спальне собралось  много людей.  Лазарь Моисеевич подозвал меня  и шепнул на ухо: «Давид, уведи  отсюда женщин. Сердце уже на пределе». Я вывел женщин и вернулся к постели. Твой отец рассказал сальный, но потрясающе остроумный анекдот. Все  стоящие вокруг постели покатывались от хохота, а когда они пришли в себя, отец был уже бездыханным.

Много историй слышал Ион об отце даже в Израиле.

На похороны отца пришло больше людей, чем было жителей в городке. Потом Иону рассказывали, что путь от дома до кладбища был разделен на пять отрезков. На первом отрезке отца отпевал греко-католический священник, на втором – мусульманский муфтий, на третьем — православный батюшка, на четвертом — большой друг отца, ксендз, с которым, говорят, отец запирался в костеле, где они слушали органную музыку, и только на последнем отрезке и на кладбище все шло согласно еврейской традиции. Действительно грандиозные были похороны для такого маленького городка.

Когда Ион был уже студентом-медиком, ему рассказывали старые врачи, что считают себя учениками его отца. А ещё он был бессребреником и не только не брал денег у бедных пациентов, но и оставлял им деньги вместе с выписанным рецептом. Вот поэтому, чтобы похоронить отца, маме Иона пришлось продать его парадный костюм. После смерти отца, которого власти считали очень состоятельным, остались три георгиевских креста, тфилим и талит. Ион всю жизнь сожалел, что не смог выяснить, за что военный фельдшер, к тому же еврей, получил три георгиевских креста.

Через сорок два года после смерти отца Ион приехал в родной город. Среди поваленных памятников и разрушенных плит одиноко высился памятник на могиле его отца. Черная краска на высеченных буквах была такой, словно только вчера ее обновили. Прошло сорок два года, а люди чтят память… Вероятно, память эта, действительно, была прочной.

***

После отца остался двухэтажный дом в самом центре города. Но этот дом не только не кормил вдову с её сыном, а ещё и требовал определённых вложений и уплаты налога. Мама Иона долго не могла найти работу. Её дипломы медицинской сестры и фармацевта оказались никому ненужными. Наконец, ей удалось устроиться чернорабочей на плодоовощной завод. С этого момента наступили самые страшные в жизни маленького Иона дни, вернее, ночи. Это, когда его мама работала в ночную смену, и он оставался один в двухэтажном доме. А ещё, несмотря на свой возраст, Ион догадывался, что, если мама, возвращаясь домой, так долго отмывает въевшуюся в руки грязь, работа у неё нелёгкая. Да и улыбка исчезла с её измученного лица.

Иона почему-то считали отвратительным ребёнком, просто исчадием ада. Его невзлюбили все воспитательницы и сама заведующая детским садом. Когда его укусила гадюка и заведующая ртом отсасывала кровь из ранки на ноге, она так сформулировала это отношение:

– В садике двести детей. Но гадюка почему-то укусила именно тебя, а не кого-то другого. Ужасный ребёнок!

Даже гадюка знала, что он всеми нелюбимый.

Ион видел, как празднуют дни рождения других детей, которые относились к любимым. Их мамы приносили горы вкусных печений, торты. А иногда даже приводили музыкантов, затейников, однажды устроили кукольный театр.

Но вот подошёл и его день рождения. Он уже умел считать и знал, что значит четыре. В тот день он радостный пошёл в детский садик, представляя себе, что и его будут любить и поздравлять, и что его мама принесёт вкусные угощения. Но, когда пришла мама, её грубо отчитала заведующая, заявив, что день рождения её сына по документам не 31 мая, а 4-го июня.

Иону стало стыдно и очень обидно, что так относятся к его маме, и что так начался его день рождения. А когда оказалось, что мама принесла только кулёк конфет и стала раздавать детям по одной конфетке, Ион готов был провалиться сквозь землю. Так стал у него зарождаться отрицательный условный рефлекс на свой день рождения.

На пятый день рождения мама уже работала медсестрой в больнице. Ион вспомнил свой предыдущий день рождения, и не хотел идти в садик. А мама торопилась на работу. Вместо уговоров она избила его, схватила за руку и поволокла в садик. В этот день не было даже конфет. Условный рефлекс укреплялся.

***

Деда, отца мамы, в честь которого назвали Иона, звали Йойна. Жил он на правом берегу Днестра в Бессарабии, входившей в состав Румынии. И хотя их разделяло расстояние не более пятисот метров, Ион не мог бы его увидеть, даже будь он жив в момент своего рождения и взросления.

Все же родственники со стороны отца порвали с ним связь, когда он совершил столь легкомысленный по их понятию поступок — женился на девушке, которая была на тридцать шесть лет моложе его. И после смерти отца никто из его многочисленной родни не поддерживал связи ни с мамой Иона, ни с ним.

Дед Иона по отцу, был сыном и внуком краснодеревщиков. А прадед деда был последним оружейником в длинном ряду оружейников Дегенов. Он еще ковал оружие для польского графа в шестидесятых годах XVIII века. Его отца — оружейника местный граф привез из Германии. В Нойсе жило несколько поколений оружейников Дегенов, но фамилия первого из них еще была Дехан. Они приехали из Толедо в 1492 году.

Производство оружия было традиционным ремеслом рода Дехан. Но это было не просто ремесло. На клинке из вороненой дамасской стали гравировали утонченный узор или рисунок. В образовавшиеся канавки вчеканивалась золотая проволока, и ремесло превращалось в искусство. Затем изделие снова подвергалось термической обработке и вновь полировалось. Такая технология, известная под названием дамасской, сохранилась в Толедо до наших дней. Спустя много лет после первого знакомства с родословной в память о своих предках Ион купил в Толедо ятаган, инкрустированный золотом. Сталь клинка, увы, не дамасская. Секрет ее изготовления был утерян после изгнания евреев из Испании.

Прямая линия Дехан из Толедо через Амстердам до Нойсе продолжалась более полутора веков. В 1659 году родился Дехан, изменивший фамилию на Деген. Ион предполагал, что возможной причиной нового звучания старой еврейской фамилии было то, что в мастерских его предка изготовлялись шпаги, а по-немецки шпага — der Degen.

В конце XYII века старший из сыновей оружейника Дегена обосновался в Динайвароше, второй уехал во Францию (и там обрывается его ветвь), третий остался в Нойсе. Один из двух сыновей последнего был привезен на Украину польским графом, и почему-то там Дегены перестали быть оружейниками. Возможно, решили, что не дело евреев ковать оружие для поляков и украинцев, то ли была еще какая-то причина?

Младший брат деда был кантонистом. Прослужив двадцать пять лет в армии, он вернулся в Лучинец с серьгой в ухе и с боевым орденом на груди. Этот крест не вызвал особого восторга у евреев, хотя они понимали, что орден дается не каждому. Что касается серьги в ухе, то она немедленно стала предметом всеобщего осуждения. Но и это куда бы ни шло. Значительно хуже, что, получив должность акцизного чиновника, кантонист стал притеснять евреев. Естественно, они обратились за помощью к старшему брату, который попытался вразумить несмышленыша. Но старый вояка заявил, что он верой и правдой, пулей и штыком служил государю императору и сейчас, в цивильной своей жизни не собирается быть другим. Тогда брат оглушил служаку своим знаменитым кулаком, привязал его к массивной скамье собственного изготовления, спустил с него штаны и примерно выпорол, надеясь таким образом объяснить ему то, что не удалось объяснить при помощи родного еврейского языка.

Племянник Иона, Миша Дейген, который был старше своего дяди на семь лет, рассказал, что у его отца, сводного брата Иона, Фалика, хранится родословная фамилии Дегенов. Из неё Ион узнал, что в Израиле, у него, кроме сестры Бети, есть еще семь двоюродных братьев и сестер. Фалик рассказал, как их отец еще до его рождения снаряжал в Палестину большую семью брата.

На самом деле отца Иона звали Ахиэзером, но Ахиэзер сын Мойше значился Лазарем Моисеевичем, поэтому Ион Ахиэзерович стал Ионом Лазаревичем. А старший брат Иона Фалик стал Федором Александровичем.

***

Когда Иону исполнилось двенадцать лет, они с мамой, во-первых, переехали из отцовского дома на площади, а во-вторых, он начал работать, и у него появились деньги. Деньги платил ему живописец Герцель за лозунги. Перед октябрьскими праздниками и перед Первомаем школа отпускала Иона на неделю, в течение которой он должен был для школы написать праздничный лозунг. Вероятно, в школе не знали, что такая работа занимает у него не более одного часа. А в остальное время, пока Герцель золотом и серебром расписывал знамёна, Ион зубным порошком, разведенным на молоке с добавлением клея, писал лозунг за лозунгом, получая за каждое полотнище тридцать рублей. Таким образом, дважды в год он перед праздником  приносил маме три её заработных платы медицинской сестры. Разумеется, из этих денег он мог выкроить какой-то рубль с копейками на бутылку изумительного могилёв-подольского Алигате. Бутылку они выпивали на пару с другом прямо из горлышка.

А в девять лет Ион стал изобретателем метода вымораживания гланд, который сейчас широко применяют в оториноларингологии. Произошло это так. Мама перед уходом в больницу на суточное дежурство велела ему пойти к доктору, с которым она договорилась насчет удаления у сына гланд. Эту операцию делали амбулаторно. А после операции рекомендовалось есть мороженое. Мама оставила Иону деньги, но по пути к доктору он подумал, что после операции не получишь никакого удовольствия от мороженого. День был жарким, и за мороженым выстроилась большая очередь. Ион встал в очередь, а получив свой стакан — двести граммов, — тут же опять занял очередь. Так он повторял до тех пор, пока не кончились деньги. Мама ему ничего не сказала по поводу сдачи.

Съел он кило семьсот граммов, получив необыкновенное удовольствие от чудесного пломбира. На следующий день, когда мама возвратилась из больницы, она застала Иона в полубессознательном состоянии с высокой температурой. Она решила, что это результат операции, и не стала сына ни о чем расспрашивать, и ему не пришлось ничего объяснять. Через несколько дней, встретив доктора, мама сердечно поблагодарила его за операцию. Старый доктор очень удивился, сказав, что не делал никакой операции и вообще не видел её сына. Мама примчалась домой, схватила Иона за руку и поволокла к доктору, который осмотрел горло и с удивлением заявил, что никаких гланд у него нет, и операция ему не показана. К сожалению, никто не ссылается на Иона Дегена – изобретателя метода вымораживания гланд.

 

Опубликовал: cdialog_editor
Категория: История

Мнение редакции не всегда совпадает с мнением автора.
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт.